Страница 26 из 48
5.XII. Мы остались одни, Аркадий в гетто. Уже поздно, но сон не идет. Сидим с Фредом и молчим, не смея взглянуть друг на друга, словно в чем-то виноваты. Сегодня приходили опять те же румыны, и сержант требовал у меня ночлега. Я обещала приютить его, но сама решила идти за защитой к коменданту. Немец внимательно выслушал жалобу и сказал, что бояться не нужно, т.к. румынские солдаты не имеют право ни на обыск, ни на ночлег в квартирах. «Если будет насилие с их стороны при отказе впустить их, кричите». Дал распоряжение следить за патрульными нашего района. Румын приходил, требовал открыть, но когда сказали, что были у коменданта, ушел с ругательствами. Нет дня без приключений.
8.XII. 11 часов ночи. Только что вернулись из подвала, пробыв в нем более двух часов. Взрывы кончились, но отчего — неизвестно. Ни самолетов, ни с моря ничего не было. В саду зарево от горящих машин. Как пережили эти часы, сами не знаем. Дрожала земля и здание. Люди молились, призывая на помощь Бога, а кто кого-то клял. Осколки от снарядов изрешетили всю крышу. Пока все стихло, нужно отдохнуть. Удастся ли уснуть? Завтра узнаем причину.
9.XII. Причина взрывов — от неосторожности немецкого шофера, влезшего под машину с горящей папироской. Произошел взрыв. В саду стояло много машин со снарядами, близко друг от друга. Сгорела машина с шофером, убито и ранено несколько человек. Сами себя убивают, вот молодцы. Говорят о том, что командование удивилось, почему взрывы. Ведь с моря и с воздуха нет опасности, и евреи в гетто. Если бы еще люди не ушли в гетто, то с ними бы учинили расправу, приписав все евреям, как это делается до сего времени. И война, по мнению немецкого солдата, из-за евреев. Идиоты!
15.XII. Неделю не записывала ничего. Все шло сравнительно гладко. Аркадий работает, я ношу ему кушать, встречая по дороге от работы в гетто. Работать ему тяжело, плохо чувствует себя после контузии. Милостиво разрешили ходить на работу с 8 часов утра до 5 часов вечера. Работать подгоняют. Спешат застеклить здание. Сегодня после работы меня удивил вид Аркадия и других с ним работающих. Один из них был весь в ссадинах. На мой вопрос — что случилось? — ответили, что он порезался стеклом. Аркадий еле шел, объясняя усталостью. Не верю, что-то есть, но умалчивают. Когда нужно было уже расстаться, Аркадий захотел почему-то «особенно» проститься: «Мы с тобой расстаемся всегда, точно ничего не происходит, и мы живем в мирное время. Давай простимся как следует». Я насторожилась, мне стало не по себе. На глазах у него слезы. «Береги Фредика». Больше ничего не сказал, крепко обнял и поцеловал.
Не могу ни о чем думать, мысли разбредаются, не соберу никак.
16.XII. Сегодня утром не дождалась Аркаши в условном месте, прождав 3 часа. В Стройконторе узнала, что сегодня из гетто никого не выпускали. Послала на разведку Фреда Он пробыл у отца весь день. Уже стемнело, а его не было. Волнения были велики. Принес записку. Аркадий просил не волноваться, задержали для проверки документов. Возможно, что и завтра не выпустят. Что-то подозрительно, очень беспокоюсь. А почему запрещен вход в гетто русских? До сих пор туда ходили, кто хотел. Что-то ждет нас?
17.XII. Сегодня тоже никто не выпускался из гетто. И туда даже пробраться Фред не мог, принес обед обратно. Поставлена большая охрана. Как жутко! Неужели вывезут? Буду ждать утра. Сон не идет, и писать нет сил. Мысли работают в одном направлении — неужели конец?
21.XII. Три дня была в полусознательном состоянии. Не могу поверить случившемуся. За что?
18-го утром в шесть часов Фред пронес отцу кушать. В восемь часов вернулся домой, молча поставил не тронутые судки с едой на стол и, ничего не сказав, вышел. Где он — я не знаю. Уже совсем темно пришел домой бледный, осунувшийся, без пищи за целый день. Говорить не мог. Просил ни о чем не спрашивать. Только сказал: «Кончено все — папы нет».
Вечером пришла знакомая и сообщила о расстреле. Плакать не могла, да и нельзя было. Мы не имели права даже плакать и говорить. Только ночь была свидетельницей нашего горя. Мы могли плакать и тихо разговаривать. Неужели это правда? Не верю и сейчас. Есть надежда, что Аркадий жив, так как двести человек убежали из гетто. Быть может, и он в их числе? Смог ли он бежать, ведь он был очень плох. Боюсь думать о случившемся. Будьте прокляты, немецкие овчарки! Наказание за ваши злодеяния ожидает вас. Наши дети никогда не простят вам.
25.XII. Сегодня праздник Рождества. У многих стоят елки. Стоит и у нас елка. Сколько слез пролито над ней. Она нам не нужна, но делать нечего, приходится маскировать свои чувства. А как это тяжело! Фред не смотрит на нее. Немчура шатается по квартирам и смотрит, как кто проводит «праздник». Какой у нас может быть праздник! Наш праздник ушел от нас надолго, пока мы не будем свободны. У нас будут свои праздники, близкие и понятные для нас. ...
Сегодня вышла с Фредом на улицу. Встретившиеся ученики, идущие с немецкими солдатами, крикнули Фреду: «Эй, жид, ты еще цел?» Обидно и страшно. Неужели и нас ждет участь отца? Хочется дождаться свободы, а она придет. Лучше смерть.
2.1.1942 г. Сегодня читала на улице газету. Хотелось сорвать ее с витрины. Какие все продажные! Как раболепствуют и продают своих людей. Красуются и приказы, несущие по-прежнему только смерть. А что еще можно ждать. Жители все еще в праздничном настроении, а у нас нечего кушать. Третий день я ничего не ела, и сегодня я отдала Фреду последние два сухаря. Что будет завтра? Обещали дать стирку. Опять проклятая немецкая грязь. Выхода нет. Отдала в обмен кожанку Аркаши, но пока еще ничего не привозили. Выручает соседка Галя, но и у нее сейчас ничего нет. По возвращении домой встретили группу скованных друг с другом людей. Это бежавшие из гетто. Вид их ужасен: бледные, исхудавшие, обросшие. Сопровождают полицейские. Почетная работа — гонять своих людей на смертную казнь. Предатели. С новой болью и силой открылась незажившая рана. Вспомнилась подробность расстрела, рассказанная очевидцами, бывшими на закопке и живых и мертвых людей. Не по доброй воле шли они на это дело. Ловили их на улице, вручали лопаты и гнали под угрозой смерти. Многие за отказ закапывать людей пошли к последним, а некоторые не выдержали и сошли с ума. Да и кто может быть равнодушным к таким зрелищам. Превзойдены нероновские времена. Нет сил писать.
15.I. Долго не записывала ничего. Не было ни времени, ни сил. Днем говорить с людьми не приходилось, и выходить никуда не могла. Остались с Фредом одни во всем коридоре — все ушли в «обмен». Мы присоединиться не могли. Сто с лишним верст пройти пешком не хватит здоровья, да и нести нечего — все обобрали и наши враги и «добрые люди». Интеллигентный труд забыт, переключилась на прачку. Не по силам этот труд, здоровье уходит, но и этот труд ничего не дает, все равно нищие и голодные. Работать в «новых» учреждениях нет желания. Как-нибудь перебьемся до тепла, а там пойдем на далекое путешествие по селам, что-нибудь заработаю. Жаль Фреда, совсем изголодался.
20.III. Нет возможности веси запись дневника. Частые нашествия «высоких гостей» не дают покоя, а вечерами нет света, давно не имеем керосина. Несколько слов набросаю все же, пока еще не совсем стемнело. Опять переживания. Неделю тому назад дала знакомой кое-что из оставшихся вещей поменять в деревне на хлеб. Обещала привезти не менее 2-3 пудов зерна Но она уже давно дома и ничего мне не принесла. Соседям передала, чтобы я не «рыпалась», а то буду там же, где муж. Как обидно, а когда-то этой женщине сделано мною очень много. Приходится молчать и питаться горем и обидами. Фред стал скелетом, а я... лишь бы хватило сил дотянуть до свободы и спасти мальчика.