Понаехали

— Я… видел всю их жизнь. От рождения.

— Души помнят.

— Я… мне это не слишком понравилось. Не то, что помнят, а то, что я видел. От этого можно как-то избавиться?

Евдоким Афанасьевич промолчал.

Стало быть, не выйдет.

— И что, теперь я всех вот так видеть буду?!

— Не знаю. Поживешь — поймешь.

Ежи хотел было ответить, что он и без подобного опыта обойдется, но промолчал, потому как кто его спрашивает? Камень же наливался силой, а Евдоким Афанасьевич обретал былую плотность.

— И мне наука будет, — проворчал он, останавливаясь подле окна. — Слишком уж уверился я в собственной неуязвимости.

Анастасию Ежи услышал прежде, чем увидел.

— Да есть мне куда податься, — ее голос звенел как-то так громко, что Ежи даже поморщился. Ныла голова. И шея. И сердце. И все-то тело.

То ли от переизбытка силы, то ли от того, что он лежал долго и в неудобной позе.

— Смею вас заверить, что в моем доме к вам отнесутся со всем возможным уважением, — Радожский тоже говорил громко. — Я настаиваю, в конце-то концов!

— Настаивайте, — разрешили ему.

А Ежи почесал руку и подумал, что этого, чересчур уж резвого, надо было еще там, на озере, проклинать.

— Вы не можете вот так жить одна!

— Почему?

— Это… это просто неприлично!

— Почему?

— Вы… издеваетесь?

Ежи мысленно присоединился к вопросу.

— Я интересуюсь, — уточнила Стася. — К тому же я не одна.

— С котиками.

— И с Евдокимом Афанасьевичем.

— Он дух!

— С Ежи?

— Лучше бы он был духом!

— Поговорите, может, и согласится.

Ежи заранее решил, что не согласится. Во-первых, в человеческом бытии были свои несомненные преимущества, а во-вторых, обойдутся.

— То есть, вы собираетесь жить с… посторонним мужчиной…

— С двумя. Или даже с тремя, если считать Антошку.

— Антошку можно не считать, — великодушно разрешил Радожский.

— Это почему?

— Потому! Вы все-таки издеваетесь. Ведьма.

— Я только учусь, — Стася вздохнула и иным, спокойным тоном, сказала. — Я понимаю, что вы привыкли к иному. Но и вы поймите, что я тоже привыкла к иному. У нас с вами категорическое несовпадение мировоззрений. И подозреваю, это не лечится.

Радожский ничего не ответил, лишь засопел громко и обиженно.

— Поэтому извините, но я пока буду делать так, как считаю нужным. У меня есть дом…

— Который того и гляди рассыплется.

— Не рассыплется, — проворчал Ежи.

— Подслушивать неприлично, — глаза Радожского нехорошо полыхнули. А ведь маг неслабый, огневик. У них вечно силы больше, чем сдержанности.

— Зато полезно, — сказал Ежи и сам себе удивился. Прежде он бы промолчал, признавая, что поступил не самым лучшим образом, ведь и вправду воспитанные люди чужих разговоров не слушают. — Вы говорили громко. Так вот, дом, пусть и несколько заброшен, но не настолько, чтобы его было сложно привести в порядок.

— Послушайте, — Радожский дернул шеей. — Настоятельно не рекомендую вам лезть в чужое дело.

— Оно не чужое, — Ежи потер глаза, перед которыми заплясали искры. — Оно общее… или вы не хотите от проклятья избавиться?

— Хочу и поэтому говорю, что нам следует пожениться. И как можно скорее.

Он поднял руку и рукав дернул, вымещая на нем раздражение. Ткань, правда, хорошею оказалась, не продралась, затрещала только.

— Я и так вижу, — заверил его Ежи. Он и вправду видел черноту, обвившую запястье, вошедшую под кожу и глубже. И чернота эта, обжив руку, поднялась уже до локтя, а там и выше.

— Если видите, то должны понять… мне тоже не слишком радостно, что приходится… я предпочел бы взять в жены женщину, которая, если не любит, в конце концов, любовь — это роскошь, то хотя бы не сопротивляется — Радожский все же не оставил рукав, верно, был слишком уж раздражен. — В жизни не принуждал кого-то, но… выбора нет.

Стася отвернулась.

И…

— Выбор всегда есть, — заметил Ежи, правда, получилось недостаточно веско, ибо в момент произнесения этой мудрости, у него заурчал живот.

Громко так.

— На самом деле не факт, что женитьба снимет проклятье, — Ежи накрыл живот рукой, пытаясь унять сосущее чувство голода, мешавшее думать о вещах действительно важных.

— А тебе откуда знать?

— Оттуда, — в его книге было кое-что о проклятьях и неисполненных обещаниях, правда, пока Ежи не совсем понял, чем одно от другого отличалось, да и вовсе следовало признать, что старый ведьмак страдал немалым многословием, а потому описания его то и дело перемежались с собственными размышлениями и выводами, которые Ежи виделись порой весьма сомнительными.

— Тогда, может, там и подскажут иной вариант? — осведомился Радожский ехидно.

— Может, и подскажут. А вы вот не подскажете, случайно, где тут кухня, а то… как-то неудобно, право слово, но есть очень хочется.

Стася фыркнула.

А Радожский только головой покачал. Оно, конечно, понять человека можно. Он тут о высоком, о жизни, можно сказать, а Ежи со своею кухней. Но что делать, если и вправду есть хочется.

— Идем, — сказала Стася. — Это вниз надо…

— Вы…

— Вы можете присоединиться, — разрешила она. — Или не присоединяться. Вы можете делать то, что вам хочется. Но то же могу и буду делать я.

На лице Радожского читалось острое несогласие с подобным утверждением. Но возражать вслух он не стал, только плечами повел да насупился.

— Поэтому брак со мной — не самая лучшая идея, — Стася смахнула с платья соринку. — И лучше бы поискать вам… другой вариант.

Ежи тоже поищет.

И искать будет старательно. Только поест сначала, ибо рот вдруг наполнился слюной, намекая, что хватит разговоры разговаривать.

А на кухне обнаружился Антошка.

— От и добре, — сказал он, вытаскивая из печи горшок, над которым пар поднимался. — Я так и подумал, что никто-то едою не озаботится. Кухню кинули. Печь, почитай, выстыла. Молоко скисло, творог тоже скис…

Тяжеленный горшок встал посеред стола, а ухват вновь нырнул в печь, чтобы вытащить другой, поменьше.

— А людям же ж есть надо! Голодный человек всяко не поздоровеет…

От горшков пахло мясом.

— Я от и запарил, чего нашел… от садитеся, государыня-ведьма, — и поклонился, на ухват опираясь, отчего поклон этот выдался донельзя смешным. Правда, смеяться Стася не стала, но уселась за стол.

И не возразила, когда рядом устроился Ежи.

Радожский попытался было сесть с другой стороны, но свободного места там было мало.

— Вы от тут сядьте, — поспешил помочь Антошка, указавши на место по другую сторону стола. — А то чегой тесниться-то? Хлеб, правда, не свежий, но в печи гретый. Я бы и свежий сделал, да только тесто мертвое, а мертвым тестом печь неможно. Опару же ставить, так когда она еще выходится?

Перед Стасей появилась миска, на сей раз простая, глиняная, расписанная по бокам яркими цветами. А в миску полилась густая мясная похлебка.

— Завтрева с утра на рынок надобно…

— Переезжаем, — сказал Ежи, подвигая миску к себе поближе. — На ночь здесь задерживаться не стоит.

Стася подумала и согласилась.

Пусть и не осталось в тереме тех тварей, но само это место… ей не нравилось. Определенно.

— В доме действительно неплохо. Только надо будет вымести там, вымыть, — поспешил заверить Ежи. — Людей наймем, быстро со всем справятся.

— Я пришлю, — буркнул Радожский, который тоже не стал отказываться от похлебки, пусть и ел так, что становилось понятно: ест он не от голода, но из уважения к иным людям.

К Стасе, например.

— Спасибо, обойдемся…