Понаехали

— Она осталась.

— Осталась, — согласился Дурбин. — Но меня больше не слушает. Надеюсь, это временно, в противном случае… все сложно.

И у него, стало быть.

— А… — мысль, пришедшая в голову Аглае, удивила и своею правильностью, и логичностью. — Вы случайно не знаете, где именно остановилась Анастасия?

— Знаю, — Дурбин улыбнулся.

И помолодел.

И… и он старше Мишаньки. Определенно. А еще совсем не так красив. И не князь, даже не станет князем, наверное. Впрочем, какое это имеет значение?

— Вы не могли бы…

— С удовольствием, — Дурбин поклонился и подал руку. Аглая же приняла прежде, чем подумала, что этот жест, если не недозволителен, то всяко неприличен.

Но приняла. И… и совесть промолчала.

Странная она, эта совесть.

Стася услышала смешок.

И обернулась.

Никого.

Точнее сидит в углу Антошка, что-то тихо выговаривает мосластому подростку-кошаку, который Антошку слушает превнимательно, будто и вправду что-то понимает. Прочий выводок умудрился разбрестись по покоям. Кажется, кто-то копошился под кроватью, кто-то забрался на лавку, устроившись меж выделанных шкур. Кто-то меланхолично пробовал на прочность стены.

И надо будет уезжать, потому как одно дело, когда коты собственный Стасин дом портят — а она-таки решила все же считать старую усадьбу собственным домом — и совсем другое, когда чужой.

…смешок.

И Бес, тихо дремавший на подоконнике, благо, тутошний отличался приличными размерами, способными не только кошачий вес выдержать, дернул ухом.

Чудится.

Точно чудится.

— А девушки где? — спросила она Антошку, потому как молчание становилось невыносимым. Вот ведь… еще недавно Стася готова была на все, чтобы остаться одной. И осталась. А теперь вот это одиночество невыносимо.

И холодно.

Лето на дворе. А ей холодно.

…тень мелькнула в ногах.

— Так… за сундуками пошли, — Антошка распрямился и миски собирать принялся. — И до лавки. А то ж стыдно сказать, ведьма, а нарядов нету…

Произнес он это с немалым упреком.

— …как завтра людям показаться?

— Как-нибудь, — проворчала Стася, присев на край кровати. И Бес, верно, чувствуя неспокойность её, оставил подоконник, забрался рядом, потерся, урча громко, с переливами.

— Неможно «как-нибудь». Что люди подумают?

— А какая разница, что они подумают? — возразила Стася из чистого упрямства. Ей хотелось скинуть все эти тряпки, которые вновь стали тяжелы, почти неподъемны, натянуть свои джинсы да блузку и…

Антошка нахмурился паче прежнего.

— Отдохнуть вам надобно, — сказал он. — И поесть.

— Я ела.

— Разве ж это еда? Там, перекус малый. Ести надобно нормально, а то ж ить, не пойми, в чем душа держится…

И ушел.

За едой.

— Странно это все, не думаешь? — спросила Стася Беса, который, если и думал, то мысли свои по кошачьему обыкновению предпочитал при себе оставить. — И место это… вот не нравится оно мне и все тут.

Пуховые одеяла заворочались, выпуская мелкого суетливого звереныша, который едва с кровати не грохнулся, но удержался, уцепился когтями.

И завопил тонко-тонко.

На вопль его ответили воплем же, громогласным, бьющим по нервам. И показалось, что где-то там, может, за стеной, может, над головой, заплакал ребенок.

— Тише, — попросила Стася, не особо надеясь, что будет услышана. — А то ведь выгонят.

Бес молча выгнул спину и когти выпустил.

Да уж… попробуй такого выгони.

А плач… плач стих. И кошачий, и тот, другой, который Стася то ли слышала, то ли нет.

…сундуки принесли вместе с пирогами. То есть сперва вошел Антошка, на вытянутых руках неся тяжеленный поднос, уставленный мисками и мисочками, лаковыми да расписными, вырезанными в виде уточек, лебедей и одного нескладного медведя, случайно, верно, оказавшегося в утином царстве. А уж за Антошкой и сундуки внесли.

— Батюшка послал, — хором сказали Маланья с Баською, ревниво друг на дружку глянувши. И хором же добавили. — А то ж неможно-то в одном платье людям казаться…

— Не поймут, — сказала Стася, которую вдруг от запаха еды замутило.

И муть эта подкатила к горлу комом, встала, не позволяя ни сглотнуть, ни продохнуть.

Да что ж это такое?

Будь у Стаси кто, подумала бы на беременность, но… в непорочное зачатие она не верила.

— Вот-вот, — Баська указала холопам, которые оные сундуки тащили, на угол. — Надобно примерить… мы кое-что перешили…

— …еще в поместье…

— …и девкам сказали поправить…

— …но мерить все одно надобно… рубахи сподние, есть из тонкого полотна…

— …нурманского…

— …свейского…

— …шерстяные, но то на холод…

— …шелковые…

В Стасиной руке сам собою оказался пирожок, а в другой — утица, которую Стася держала отчего-то за шею. В утице плескалась наваристая уха, и сытный запах её отогнал дурноту.

— Летники…

— …кумачовый…

— …из атласу да с прошвою…

Уху Стася выпила, пирогом к великому Антошкиному удовольствию закусила. И не удивилась даже, когда следом за первым, съеденным, другой появился.

— Сладенький, — сказал Антошка, утицу отбирая, чтобы сунуть новую. — Со сбитеньком самое оно…

Комната же полнилась нарядами, которые вылетали из сундуков, чтобы развернуться в воздухе да найти себе местечко на лавках ли, на той самой кровати, где Стася сидела, на полу, на подоконнике…

Стася послушно откусила пирога.

От обилия цветов и тканей в глазах рябило. А ведь ей говорили, что шить будут, но… не в таких же количествах-то!

— Жалко, шубку добрую просто так не справить, а моя велика будет.

— И моя, — Маланья погладила переливающийся подол синего сарафана, расшитого лентами и крупными бусинами.

— Но ничего, батюшка расстарается. Особливо, если тепериче вы княжна, то шубка нужна знатная.

— Летом? — Стася осторожно пощупала подол ближайшей рубашки, ибо не проявить вовсе интереса к этому богатству показалось ей… неправильным. И кивнула важно, одобрение выражая.

— А сколько там того лета, — отмахнулась Баська. — Икнуть не успеете, как похолодает, да и… где это видано, чтоб цельная княгиня да без шубки гуляла.

— Летом?!

— А хоть бы и летом! Шубку ж для важности носят, а не чтоб сугреться, — Баська тряхнула ближайшее платье. — Вона, завтрего примерите.

Платье было красным, с непомерно длинными рукавами, которые свисали, кажется, едва ли не ниже подола. Стася и представлять себе не хотела, как в этом ходят.

— А сення рубашку споднюю…

— Опосля бани… Антошка…

— Затопили ужо, — сказал Антошка, протягивая очередной пирожок. И глянул этак, с молчаливою укоризной, перед которой устоять не вышло.

Да и пирожки были на диво вкусными.

Или это просто дорога так сказывается? Стася в прошлой жизни, если и путешествовала, то рейсовым автобусом, который, правда, качало ничуть не меньше ладьи. Но та качка как-то спокойно переносилась, а тут вот… то тошнит, то жор непонятный.

Но баня… баня — это неплохо.

Князь Гурцеев обошел спящую девицу с одной стороны.

С другой.

Приблизился.

Наклонился.

И послюнявивши палец, попытался оттереть крупную родинку на плече. Помнится, у Мишаньки аккурат такая же была. Родинка оттираться не пожелала. А девица нахмурилась, сделавшись донельзя похожей на княгиню Гурцееву, когда та изволила выказывать недовольство.

До того похожею, что последние сомнения исчезли.

А ведь были… пусть даже маг, Гурцеевым призванный, показал полное родство по крови и с ним, и с княгинюшкой, и с сыновьями, но вот…