Страница 9 из 342
— Ты уверен, что она смотрела? — тихо спросила она.
Александр пожал плечами.
— Не знаю. Я не видел лица. Но она знает, что я есть.
Слева в тростнике вдруг хрустнула сухая ветка, как будто кто-то осторожно наступил. Все трое замерли. Но больше — ничего.
Плеск. Шорох. Булькание.
Ни лягушек.
Ни птиц.
И ни тени на снимке.
Григорий не любил воду. Не боялся — просто не доверял. Вода обволакивает, она не даёт опереться, не держит форму. Она говорит «да» — а через секунду «нет», и никакой логики, только вязкость и притяжение.
Он достал зонд — тяжёлую капсулу, гладкую, железную, с коротким тросом. Осторожно размотал, поводил по воздуху, прикинул угол. Всё как всегда. Всё правильно. Всё по инструкции. Инструкция была как броня — если действовать по ней, можно было не думать.
Он опустил зонд в колодец. Медленно, как в церемонии. Лидия замерла с блокнотом, не записывая. Александр не двигался. Лишь наблюдал. Вода дрожала. Шёлест троса был тише, чем должно быть. Будто всё здесь слушало.
— Или засыпало, или кто-то притащил камней, — пробормотал Григорий, когда зонд, вопреки ожиданию, ударился о дно почти сразу.
Не с привычным звуком — не глухо, не гулко, а… влажно, как если бы удар пришёлся по внутренности живого.
Он замер. Вода не всплеснула. Не дрогнула. Трос натянулся, как будто цеплялся не за гравитацию, а за волю.
И тогда Александр сказал:
— Не буди. Она почти заснула.
Тихо. Спокойно. Почти ласково. Как говорят рядом с больным.
Григорий медленно поднял глаза. Не на сына. На воду. И впервые — не как охотник. Как человек, которого могут не впустить обратно.
Лидия чувствовала, как холодно стало в горле. Покалывало губы. Рука с карандашом дрожала, но не от страха — от невозможности выбрать, что именно зафиксировать. Потому что тут не было события. Была атмосфера, вытягивающая из тебя внутренний вес.
Александр отступил на шаг. Медленно. Как в храме. Как к иконе. Он не испугался. Он понял. И улыбнулся — чуть. Не как ребёнок. Как старик, который видел такое уже однажды.
— Или она насытилась, — сказал он. — И ждёт нового.
Григорий выпрямился. Не сказал ни слова. Он был крепкий, тяжёлый, уверенный в руках, но теперь вся тяжесть вдруг стала ненужной. Неместной.
«Нельзя в этом деле надеяться на инстинкт, — подумал он. — Потому что здесь инстинкт тебя предаёт. Он сам хочет убежать. А ты — держишься только потому, что рядом сын и жена. И нельзя быть первым, кто дрогнул».
Он потянул трос. Зонд вышел с тугим звуком. Как если бы его не отпускали, а выпускали. Молча. Без всплеска.
— Проверим завтра, — сказал он.
Ровно. Чуть грубее, чем надо.
Он свернул трос, спрятал капсулу. Всё было правильно. Всё по инструкции. Только руки были чуть мокрые. Хотя зонд был сухой.
Лидия что-то записала. И потом — медленно обвела строчку, как черту под итогом.
«Тут нет центра. Только граница».
Александр подошёл ближе. Глянул в воду.
— Она смотрит снизу, — сказал он. — Но сквозь нас.
Лидия вздрогнула.
Под ногами — земля. Но не твёрдая. Под землёй — вода. А под водой — не пустота, а что-то, что умеет ждать.
И ждать — молча. С закрытыми глазами. С открытым ртом. С именем, которое давно забыли, но которое всё ещё звучит в колодце, если стоять достаточно тихо.
Лидия молчала. Стояла, держала аппарат двумя руками — привычно, как держат чашку в ночном коридоре, где темно, но не хочется включать свет. Она смотрела на воду, не вглядываясь, потому что знала: если вглядеться — она взглянет в ответ. А в ответ — не всегда взгляд, может быть вовлечение.
И всё же она достала запасной шнур. Старый, брезентовый, от трофейной фляги. Привязала за кольцо. Сделала всё точно, прочно, почти профессионально. Григорий не мешал. Он понимал: ей нужно.
— Только без героизма, — буркнул он. — Мы сюда работать приехали, не на провидение вызывать.
— Я не зову, — тихо сказала Лидия. — Я просто опущу взгляд вглубь. Иногда… когда видишь своё отражение слишком близко, оно начинает дышать отдельно.
Она аккуратно опустила фотоаппарат в колодец. Камера скользнула в мутную воду, как будто вошла не в жидкость, а в память, и вода не разошлась кругами, не всплеснула — просто приняла.
На секунду — всё было тихо. Даже тростник застыл. Даже Александр не дышал.
А потом — рывок. Резкий. Не вниз — вбок. Шнур сорвало, как если бы его взяла рука, и не выдернула, а отняла. Фотоаппарат исчез. Ни всплеска. Ни пузыря.
Григорий уже подскочил, поймал шнур. Перехватил, дёрнул. Он был цел. Крепкий. Мокрый, но без веса. Аппарата не было.
— Чёрт, — сказал он, не громко.
Не злобно. А как говорят, когда понимают: шутки кончились.
И тут Лидия увидела.
Фотоаппарат лежал у кромки, в тростнике. Совсем рядом. Мокрый. Нетронутый. Не сброшенный. Положенный.
Как если бы его вернули.
Григорий подошёл. Осторожно. Поднял.
— Это предупреждение, — сказал он. — Больше не играем.
Лидия взяла аппарат в руки. Посмотрела. Линза цела. Шнур не оборван. Он даже не грязный. Только капает. Как будто его держали под водой, но не в воде. А в чём-то, что имеет память. И волю.
— Она не любит, когда на неё смотрят, — сказала Лидия. Голос у неё был глухой, но ясный. — Она хочет быть зеркалом. Но если в неё смотрятся — она отвечает.
Сзади подошёл Александр. Посмотрел на мать. Потом на отца. Потом — в воду.
— Если бы она хотела, — сказал он просто. — Нас бы уже не было.
Они не переглянулись. Не уточнили. Не отшутились.
Они поняли. Не как фантазию. Не как образ. А как истину, пришедшую извне. Без эмоции. Без доказательства.
Потому что все трое внутренне замолчали, и в этом молчании было согласие.
Тростник вокруг зашевелился. Тихо. Без ветра. Как будто дыхание пошло по кругу. Небольшими всполохами, как вдох спящего, который услышал шаги в комнате.
И воздух стал гуще. Не страшнее — просто сведённее к одному: теперь они не просто пришли к месту. Теперь место приняло их.
Уходили они медленно. Не потому что тяжело, не потому что устали — а потому что слишком многое теперь было сзади. А когда сзади — уже не просто место, а воля, обернуться — значит оскорбить. Или вызвать. Или вовлечься до конца.
— Не оборачиваться, — сказала Лидия.
Глухо. Без резкости. Как будто речь шла не о запрете, а о правиле, которое все вдруг вспомнили.
Григорий не спорил. Не спросил почему. Только поправил ворот куртки, как будто защищался не от ветра — от возможности услышать за спиной воду.