Страница 6 из 342
— Вышел, — буркнул он, и шагнул к двери.
На крыльце было пусто. Деревня — та же. Ни людей, ни крика, ни даже лая. Только где-то сбоку — плеск, будто кто-то пнул ведро с водой. Звук был плотным, как если бы действительно ударили по воде… но саму воду не расплескали. Никакого движения. Никакого эха. Всё, как в наброшенном сверху полиэтиленовом мешке — глухо, липко, отгорожено от неба.
Лидия подошла к порогу. Остановилась в тени. Её пальцы коснулись косяка — на нём царапины. Вырезанные ножом. Нечёткие. Как если бы кто-то считал. Не дни. Нет — прикосновения. Или… входы.
Александр снова взял куклу. Поднёс её к лицу. Понюхал. Очень тихо. Потом сказал:
— Она сказала, что он не из деревни.
— Кто? — Лидия не заметила, как задала вопрос слишком серьёзно, будто слушала старшего.
Александр пожал плечами.
— Тот. Который смотрел.
Григорий вернулся. Сердитый. Или сделавший вид, что сердитый. Чтобы никто не понял, что его внутри по капле обдаёт. Он мотнул головой:
— Никого. А следы — как у рыбы. Только с пальцами.
Лидия взглянула на него — и молча передала куклу. Он взял. Подержал. Положил обратно.
— Поиграли и хватит, — сказал. — Сегодня мы тут, а завтра — если повезёт.
Но никто не смеялся.
Деревня вокруг не откликалась. Как будто знала всё, что надо. И теперь — слушала, как в доме переставляют шаги.
Александр остановился на пороге комнаты, что в конце узкого коридора. Не шумно. Без слов. Он просто встал, как вкопанный, не плача, не цепляясь — просто не шёл дальше. И в этом было что-то не детское. Не «я боюсь», не «не хочу», а — «я уже знаю, что там».
Григорий первым заметил это несоответствие. Оглянулся через плечо — и увидел, как мальчик стоит, вытянув руку вперёд, почти невидимым жестом, будто тормозит воздух перед собой.
— Что? — спросил он, не резко, но без нежности.
Александр качнул головой, не глядя.
— Там она ждёт.
Лидия подняла глаза от записей, которые машинально составляла. Она услышала тон — не смысл, только тон. В нём не было ужаса. Только признание.
— Кто? — спросил Григорий, но в голосе была не тревога, а злость.
На себя. На усталость. На то, что сердце сжалось на полсекунды дольше, чем надо.
— Не знаю, — сказал Александр. — Но она ждёт.
И всё. Он не сдвинулся с места.
Григорий прошёл вперёд. Дверь в комнату приоткрыта. Щель узкая. Запах — сырой, как из земли под плиткой, но с чем-то… тёплым. Знакомым. Он прижался ладонью к косяку. Под пальцами — холод. Но не от холода, а как от уставшего металла, который столько раз трогали, что он забыл, как быть пустым.
Он толкнул дверь. Склонился.
Комната была пуста. Но пахло — как будто кто-то только что варил суп. Картофель, лавровый лист, немного перца. Он чувствовал даже запах деревянной ложки, которой помешивали. Он не любил ни перец, ни лавровый лист. Но сейчас запах казался… домашним. Теплом откуда-то, где давно никто не жил, но кто-то всё ещё держал плиту горячей.
Григорий сделал шаг. Второй. Остановился. Стена напротив окна была неровная. Пятна. Разные по тону. Одно из них — вытянутое, женское, будто кто-то прижался лбом, щеками, скользнул вниз. Подтеки ушли к полу, как следы слёз. Или волос. Или чего-то, что оставило форму, но не оставило тела.
Он вгляделся. Морганул. Вдохнул — и замер.
«Если я сейчас повернусь, — подумал он. — И на плите будет кастрюля, просто кастрюля… Я уйду. Без слов. Без объяснений. Потому что я точно знаю: никто её не ставил».
Он не обернулся. Он вышел обратно.
— Просто влага, — сказал он, громко, в пространство, где никто его не спрашивал. — Дом старый.
Александр продолжал стоять.
— Нет, — ответил он спокойно. — Это она тут старая. А дом… дом всё ещё помнит тепло.
Лидия подошла к окну. Рука скользнула по стеклу. Оно запотело, хотя в доме не было жарко. Просто стало трудно дышать. Влажность поднималась снизу, как будто воду впустили в вены.
Она не сказала ничего. Только вытерла запотевшее стекло — и увидела, как Александр пальцем вытянул в пыли на стене слово. Одно. Простое.
«Ждали».
Григорий посмотрел на это. Потом — на мальчика. Потом отвернулся.
— Я... чердак проверю, — бросил он.
Голос был тихим. Плечи — напряжёнными. Он не хотел, чтобы это звучало как отступление. Он не хотел, чтобы она — кто бы ни был — поняла, что он уходит.
Он просто ушёл. Быстро. Точно.
Лидия проводила его взглядом. Ни слова. Но заметила: правая рука у него дрожала, когда он касался косяка.
Она осталась с сыном.
Александр снова провёл пальцем по дереву. Глубже. До заноз. До тех слоёв, где память древесины ещё не успела исказиться.
Он шепнул:
— Здесь ничего не умерло. Оно просто стало тише.
Шкаф стоял в углу, вплотную к стене, будто сам пытался спрятаться от происходящего. Его дверца была перекошена, скрипела от малейшего движения воздуха, и внутри пахло не деревом, не временем — пахло сном. Тем, в который проваливаются не спящие, а исчезнувшие. Лидия открыла его медленно, как будто изнутри могло что-то выскользнуть — не существо, нет, воспоминание. Слишком плотное, чтобы его можно было назвать выветрившимся.
За грубо сложенными одеялами, под треснутыми дощечками полки, она увидела свёрток. Сначала — просто мокрую складку серо-синей ткани. Потом — рукав. Детский. Шерстяной. А потом — форма. Складки. Кнопка на вороте. Знак пионерии, выцветший до цвета ржавого кирпича. Внутри кармана — что-то тяжёлое. Камень. Завёрнутый в фольгу. Старую, с загибами, как если бы чьи-то детские пальцы долго и старательно её оборачивали, словно подарок, который не разрешили отдать.
Лидия сидела на корточках, и ткань в руках была тёплой от сырости. Она не замерзла. Она как будто только что снята. Не заброшена — оставлена «на завтра», когда ребёнок должен был вернуться. Только никто не вернулся.
— Мы не первые, — сказала она вслух.
Голос её прозвучал глухо, как в яме.
Александр стоял за спиной. Он кивнул — почти серьёзно.
— И они не ушли.
Лидия не стала прятать одежду. Не бросила в угол. Она расправила её. Молча. Осторожно. Встала, прошла к верёвке у печи, развесила, как развешивают стирку. Одна рубашка, один жилет, носки, которые не должны были держать тепло, но всё ещё держали чужое присутствие.
Она не знала, зачем. Просто почувствовала: так надо. Не как мать. Не как охотник. Как гость. Если дом что-то оставил — значит, оно ждёт, чтобы его заметили.
Александр шепнул:
— Она будет спокойней, если не трогать её вещи.
Лидия не стала спрашивать, кто «она». Не стала спрашивать, откуда он знает. Она просто повернулась к печи, и в этот момент изнутри раздался звук.