Страница 52 из 342
— Ей холодно.
Ни вопроса. Ни просьбы. Просто факт. Установление истины. И Лидия поняла — он не видит глазами. Он чувствует не телом. Он воспринимает по-другому. Как будто там, где у неё — догадка, у него — знание. Он уже знал. Он, может быть, знал всегда.
Григорий сглотнул. В горле — горечь. Как от слишком долгого молчания. Он провёл рукой по лицу, размазал холодный пот по скулам и лбу, и пробормотал:
— Здесь надо будет копать. Но не сейчас.
Он хотел сказать иначе. Сказать — «надо будет разобраться», «вынуть», «проверить». Но слово «копать» вырвалось само. Прямое. Земное. И необратимое.
Лидия кивнула. Не ему — себе. Колени дрожали. Висела мысль, гулкая, как отбойный молоток под кожей: «она останется, пока её не назовут». Не найдут. Не признают. Имени нет — и значит, жизнь осталась. Замёрзшая. Но не ушедшая.
Они повернулись почти одновременно. Медленно, без команд, без слов — как от обряда, который нельзя прервать. Шли по хрустящему снегу, по полурастворённым следам, оставляя за собой только дыхание, парящее над головами. Молчали.
Но было ощущение, что их трое — и ещё кто-то. Кто не ступает, но идёт рядом. Кто не дышит, но слышен. Кто не зовёт — но ждёт, чтобы его узнали.
И неважно, что это был ребёнок. Или не совсем ребёнок. Или уже давно не живой. Он теперь был с ними. В ритме шагов. В замирании сердец. В пятне на снегу, которое не отпечатывало ни подошву, ни стопу, но лежало — будто память. Слишком лёгкая, чтобы давить. Слишком весомая, чтобы забыть.
Они уходили медленно, будто каждый шаг стоил им не усилия — времени. Как если бы оторваться от этого места значило не просто покинуть его, а предать. Снег под ногами вёл себя странно: не скрипел, а глухо проваливался, будто земля под тонкой коркой не была твёрдой — а дышала, стягивалась за их спинами, возвращаясь в своё прежнее, девственное, но уже нарушенное состояние. Как если бы сама природа пыталась спрятать следы: «Забудьте. Не было».
Никто не говорил. Слова не рождались. И не было между ними тишины — не той, человеческой, с неловкими взглядами и обидой, — а иной, старинной, как в иконостасе старого храма после обвала купола. Когда воздух уже знает, что его не тронут — и звучит только пульс.
Позади, под серым небом, кукла осталась — как знак. Как капкан. Её тряпичная голова лежала на боку, и лёгкий ветер шевелил обгорелый лоскут, как будто она дышала. Не глазами — тканью. Не плакала — шептала. И шёпот её был вне языка.
Григорий не обернулся. Но чувствовал, как будто она всё ещё смотрит. И, может быть, не только она.
— Мы не копаем в землю, — сказал он себе. Не вслух, но так, что Лидия будто услышала. — Мы копаем в память.
Потому что кто-то закопал это имя. Убрал. Не случайно. И это — самое страшное. Не то, что оно исчезло. А то, что его кто-то вычеркнул. Как ненужное. Как помеху. Как слабость.
Александр шагал сбоку, не впереди, не сзади. Просто рядом. Но ощущение было, что он всё-таки идёт один. Или — с кем-то. Потому что взгляд его был направлен влево, вглубь елового стена. И он шёл чуть наискосок. Как будто слушал шаги, которых никто, кроме него, не слышал.
И Лидия почувствовала — завтра будет зов. Не изнутри. Не во сне. Снаружи. По-настоящему. И это будет уже не тонкое прикосновение к разуму. Это будет — стук. Или шаг. Или слово.
А кукла — останется. Безглазая. Но будто видящая. Потому что иногда не глаза запоминают. А ткань. Земля. Или снег. Особенно снег. Он ведь всё хранит. Пока не растает. А может быть — и дольше.