Страница 46 из 342
Лидия подошла бесшумно. Как подходишь к чужому ребёнку — не потому, что он не твой, а потому что сейчас он где-то, куда матери не пускают. Она не наклонилась. Не посмотрела в лицо. Сначала — только на руки. Потом — на лист.
На белом фоне — пелёнка. Тонкая, свёрнутая. Как в роддоме. Как в воспоминаниях, от которых открещиваются. Но внутри — ничего. Ни лица. Ни глаз. Ни даже намёка на ребёнка. Только пустота, очерченная с поразительной точностью. Почти анатомической. Как будто кто-то вырезал его — до рождения.
— Это кто? — спросила она тихо.
Почти шёпотом. Почти не желая знать.
Александр пожал плечами. Равнодушно. Как будто вопрос был не про него. Или уже не про него.
— Он плачет, — сказал мальчик. — Но не потому, что больно. Потому что имя никто не сказал.
Он отодвинул рисунок. Встал. Вышел в другую комнату. Ни обиды, ни каприза. Просто — как будто сделал, что должен.
А Лидия смотрела. Не дыша. Потому что знала: если вдохнуть — то почувствуешь запах. Не графита. Не бумаги. А чего-то старого. Забытого. Сырого. Как от земли. Или от деревянной коробки, зарытой под елью.
Она села. Медленно. Взяла рисунок в руки. Края дрожали. Пальцы — нет. И подумала:
«Он не испугался. Он понял. И теперь — ждёт».
На листе белела тонкая линия — пелёнка. А за ней — ничего. Ни ног. Ни рук. Только намёк. Как след на снегу. Без шагов.
И в этом была новая цель. Бессмысленная, но обязательная. Найти. Понять. Не спасти — уже поздно. Но быть рядом. Пока можно.
Снаружи трещал лёд на крыше. В углу капала вода. А в голове — жужжала фраза, как комар под кожей:
«Нельзя защищать от того, что уже внутри».
И в этой тишине, пропитанной утренним страхом, она впервые почувствовала — зов не обязательно звучит. Он просто знает, куда идти.
И сегодня ночью он, возможно, снова найдёт дорогу. Даже если все двери будут заперты. Даже если никто не позовёт.
Она убрала рисунок в ящик стола. Не порвала, не спрятала — просто положила туда, где лежали документы, аптечка, сменная батарейка для рации и один пакетик с сухим чаем. Словно хотела сказать самой себе, что это — часть работы. Что это — очередной отчёт. А не зов. Не метка.
Но, закрыв ящик, не смогла встать. Сидела. С минуту. С две. Пока спина не заныла, а под лопаткой не защёлкнуло. Стукнула кулаком по колену — не от злости, от бессилия. Потому что почувствовала: он уже не будет спрашивать. Он — запомнил. Не то, что ему сказали. А то, что не досказали. И этого хватит.
И тогда — подумала о Григории. О том, как он умеет говорить не те слова, но в нужную минуту. И как не умеет — слышать между строк. А ведь скоро он спросит. «Что с ним?» — коротко, как всегда. И ей придётся ответить. Или не ответить. А значит — снова оставить внутри. Снова молчать. А молчание теперь — уже не защита. Оно как лужа ночью на дороге. С виду просто отражает свет. А под ней — может быть дыра. Может — зов.
А за окном в этот момент села птица. Слишком чёрная. Слишком тихо. И не на ветку — на подоконник. И не каркнула. Просто повернула голову набок. Как будто узнавала.