Страница 42 из 342
Он разглядывал этого человека так, как раньше — след на земле. Телогрейка чистая, почти новая. Фуражка с вычищенной кокардой. Но всё — слишком. Как будто одет он не по погоде, а по протоколу. Не как живой человек, а как тот, кому сказали: "встречай", и он выучил, как должен выглядеть тот, кто встречает.
— Председатель, — сказал тот после паузы. — Харитон Ильич. Можно — просто Харитон.
Он не протянул руки. Но правую держал в кармане. И всё же из-под рукава — белела полоска. Как бинт. Или платок. Намотанный на палец.
— Григорий, — ответил отец. — Это моя жена, Лидия. Сын — Александр.
— Ага, — сказал Харитон.
И снова замолчал. Но на этот раз — надолго. Так, будто думал: продолжать ли. Или хватит.
Лидия уловила движение в окне ближайшей избы. Старик. Худой, с лицом, как высушенная груша. Глаза не мигают. Просто смотрит. Словно считывает.
«Они тут все как будто не живут, — подумала она. — А… поддерживают форму. Облик».
— Сами найдёте, где поселиться? Или… проводить?
Фраза прозвучала почти с извинением. Будто он спрашивал не об удобстве, а об обряде.
— Если можно, покажите, — Григорий говорил спокойно.
Но внутри — колючее. Что-то не вязалось. Что-то скрипело, как старая створка: вроде держится, а вот-вот — оторвётся.
Харитон развернулся. Молча. Пошёл, не оглядываясь. И только тогда, когда они пошли за ним, Григорий уловил: его походка неестественно ровная. Будто тот шёл по линейке. Или — старался не наступать туда, куда не надо. Хотя снег был везде.
Александр всё это время молчал. Только в какой-то момент прошептал:
— Он знает. Но не говорит.
— Кто?
— Все. Тут такие.
Лидия вздрогнула.
А Григорий вдруг понял: язык, которым они привыкли спрашивать, тут не сработает. Потому что слова — тоже маски. А тут — все давно разучились снимать маски. Даже ночью. Даже во сне.
Он посмотрел на белую полоску на пальце Харитона. И не смог отвести взгляд.
— Там изба пустует, — сказал председатель, остановившись у поворота.
Сказал ровно. Слишком ровно. Так говорят не из гостеприимства, а как будто вычитали: «предложить жильё».
— Недалеко. Рядом с кладбищем.
Последнее слово упало, как гвоздь в наст. Глухо. И куда-то внутрь.
Лидия чуть повернула голову — не к нему, к мужу. Но взгляд не встретился. Он смотрел прямо. Жестко. Слишком жёстко для того, кто просто слушает.
— Спасибо, — сказала она, улыбаясь так, как учили в поликлинике, когда пациент пьяный, но ещё не буйный.
Улыбка не вышла. Застряла где-то на щеке, как если бы мышцы не признали приказ.
Александр стоял между ними. Тихий. Ровный. Только плечи чуть сжались, когда Харитон подошёл ближе — не касаясь, не говоря, но будто бы притянув воздух. Мальчик отступил. Полшага. В снег. Без звука.
У Лидии задрожала левая рука. Она тут же сунула её в карман. А Григорий — сжал зубы. Сильно. До хруста. Так, что болью отдало в висок.
«Если кто-то сейчас пошевелится, — подумал он. — Я сорвусь. Хватит этих взглядов. Хватит этой мягкой вежливости, как чехол на пистолете. Всё слишком молчит».
— Покажите избу, — сказал он наконец.
Голос прозвучал так, будто это он отдаёт приказ. Не просит. Не соглашается. Просто — выбирает. Потому что кто-то должен.
Харитон кивнул. Повернулся. Шагнул. И только тогда Лидия заметила: колхозники, стоявшие у калиток, не ушли. Не разошлись. Смотрят. Молчат. Один — кашляет. Но не как больной. А как будто что-то застряло. И звук этот... не хрип, а будто: «И... мя...».
Она сжала руку сына — уже слишком сильно. Тот посмотрел на неё. Спокойно. Как будто чувствовал — и знал больше.
— Он был здесь, — сказал Александр.
Они остановились. Все. Как будто кто-то выкрикнул имя мёртвого.
Григорий шагнул вперёд. Взял дыхание. И только тогда заметил: снег на воротнике Харитона не таял. Он будто врос в ткань. Как иней. Как соль.
Время растянулось. Не в пространстве — в теле. Снег падал медленно. Капли с сосулек — застывали в воздухе. Всё — вязло. Всё — стягивалось внутрь. Как круг. Как ловушка. Как вызов.
Он снова посмотрел на председателя. И понял: этот человек давно уже не ждёт спасения. Он просто — не хочет звать по имени. Потому что боится, что отзовутся.
— Поедем сначала к кладбищу, — сказал Григорий, как будто это был не вопрос, а объявление.
Так говорят, когда нужно что-то закрыть внутри себя. Или отвлечь от того, что уже началось.
— Осмотрим. Потом — к дому.
Он говорил спокойно. Даже слишком. И Лидия сразу это услышала: в голосе не было твердости, а только попытка её изобразить. А значит — сомнение. А значит — страх. А значит… поздно.
Александр стоял чуть сбоку, глядел не на них, не на председателя — туда, где за деревьями начиналась старая тропа, еле заметная в снегу, как шрам, занесённый временем. Он не двигался. Только губы дрогнули. Одно слово. Обычное. Но как будто вылепленное из холода:
— Он там один. И никто не зовёт.
Молчание опустилось, как крышка на гроб. Деревня затаилась, словно поняла — мальчик сказал то, чего здесь не должно было прозвучать.
Лидия не смотрела на мужа. Она просто знала — он уже пересчитывает шаги. Путь от избы до кладбища. До точки, где что-то могло бы начаться. Или закончиться.
Но она чувствовала — кладбище не терпит. Оно не любит свидетелей. Оно ждёт только тех, кто идёт сразу. Без оглядки. Без схем. Без договорённостей.
«Если не имя, — подумала она. — То что осталось? Что зовёт, если никто не называет?».
Григорий выдохнул, почти сердито. Как будто замёрз, а не испугался.
— Дом сначала. Карта нужна. Где колодец, где тракт, где сторожка. Всё.
Председатель молча кивнул. Медленно. Не соглашаясь — а просто принимая.
Снег заскрипел под ногой. Далеко. Хлопнула ставня на другом конце улицы. Но ветра не было. И звук этот был — не звук, а знак. Как в сказке: когда дерево наклоняется, но никто не трогал корней.
Александр опустил глаза. Потрогал варежкой перчатку матери. И тихо сказал, как будто не ей, а деревне:
— Он будет ждать. Пока кто-то вспомнит.
Снег пошёл крупный, как будто не с неба, а высыпался из чьей-то забытой ладони. Тихо. Ровно. И всё будто затаилось, чтобы не сорвать равновесие.
Они пошли к машине. Не быстро. Не решительно. Но пошли. А позади, у калитки, старик в чёрной ушанке покачнулся — и прошептал, не вслух, но так, что Лидия услышала кожей:
— Одно имя — и откроется всё.
Председатель не попрощался. Он просто ушёл — как будто и не был здесь. Будто появился лишь на время, чтобы передать что-то, чего сам не понимал, и исчез, растворившись в белом — не в снегу, нет, а в беззвучии, в той вязкой тишине, которую в этой деревне нельзя было назвать молчанием. Молчали — не потому что не хотели говорить. Потому что говорить значило назвать. А значит — впустить.