Страница 341 из 342
– Илья, – сказала она наконец, очень тихо. – Ты не должен был… ты не должен был слушать. Это не твоё.
– А если моё? – спросил он.
– Ты — ребёнок.
– А он — старый. Ему надо, чтобы кто-то остался. Чтобы кто-то слышал.
Она не знала, что ответить. Не потому что не хотела — потому что всё, что могла бы сказать, уже отставало от происходящего. Было поздно. Ритуал уже шёл, даже если никто не читал заговор.
– Ты… ты чувствуешь, что он делает тебе плохо?
– Нет.
Он шагнул ближе к печи. Поставил уголёк на край поддувала. Осторожно. Как хлеб на могиле.
– Он просто не хочет быть один. Он всё помнит. Даже вкус каши. Даже ложку, которой ел.
– А ты… ты помнишь, Илья?
Он пожал плечами.
– Я не знаю. Но когда я сплю здесь, мне снится, как будто я не я.
Лидия наконец сделала шаг. Положила руку на его плечо — осторожно, как на горячее железо.
– А я — я всё равно твоя. Понимаешь? Даже если он рядом, даже если он в этом доме, ты — наш.
Мальчик молча кивнул. Но её рука ощущала, как под кожей — не дрожь. Тишина. Как в комнате, где всё выгорело, и осталась только зола, которая ещё тепла, но уже ничего не просит.
И всё же он прижался к ней.
Словно дух — или что-то, что к нему тянулось — на мгновение отпустило.
Но в углу кухни, там, где стекло покрылось инеем, снова что-то изменилось: лёгкий, еле заметный звук, будто кто-то ткнул ногтем по стеклу.
И Лидия прошептала:
– Мы покормим. Завтра. Обязательно.
А Илья добавил:
– Только не поздно. Он не любит, когда поздно. У него время своё. Не наше.
Свет мигнул — один раз, потом снова. Лампочка под потолком дрогнула, словно ей кто-то приложил палец к ниточке вольфрама. Её блеклое жёлтое нутро замерло, потом вспыхнуло с хрипом, как старик, собирающийся выругаться, да не решившийся. Тень от печи прыгнула по потолку, потом по стене, потом — по глазам Лидии.
Она обернулась — и в тот же миг это случилось.
– Куда кастрюлю дели?! – выкрикнули рядом. Не голосом — дыханием. Старческим. Обидчивым. Не с угрозой, а с укоризной, от которой холоднее, чем от крика. – Не так ставишь! Не так! Не так!
Руки сами отпрянули. Ладони выронили полотенце, задели кружку — оно упало, как будто специально, звонко, по-живому. Кастрюля качнулась. Скользнула. Не упала — только покатилась, глухо ударившись о ножку стола.
Лидия отступила — и ударилась спиной о шкаф.
«Он встал. Он не просто глядит. Он вышел».
– Прости... – выдохнула она, сама не понимая — кому, за что. – Прости, дедушка...
Но её голос был как капля в бочке гудящего гула. Иней на окнах полз уже не по краям — он заползал внутрь, по стеклу, как мох по камню. Узоры были не узорами. Лидия видела — это глаза. Белые, вытертые, без радужки. Один в один, как на рисунке, что Илья чертил углём: круг, другой, пустая воронка, будто глядит назад. В тебя.
Она медленно опустила взгляд — Илья стоял у печи, не отрываясь смотрел в самое сердце чугунной дверцы. Ни разу не моргнул. Ни разу не пошевелился.
– Он голоден, – сказал он так тихо, что губы не двигались. – А мы шумим. И не кладём. И не спрашиваем.
– Я... – Лидия судорожно сглотнула, – я хотела завтра...
– Завтра не для него. Он в доме. А в доме — всё должно быть правильно.
«Сейчас он скажет, что мы лишние. Что нас быть не должно».
– Мы не хотели обидеть. Мы думали... что можем просто жить.
– Нельзя просто.
Он повернул голову к ней. И вдруг — улыбнулся. Но не так, как улыбаются дети. Так, как старики, которым уже не больно, а просто грустно: потому что всё повторяется, и никто не учится.
– Он думает, что мы забрали. Что сели — а не спросили. И что ты поставила кастрюлю не туда.
Лидия зажмурилась.
– Скажи ему… скажи, что я всё переставлю. Как было. Скажи, что мы — не враги.
– А ты уверена?
– Да!
Она крикнула, сама того не желая. И в этот миг лампа вспыхнула в последний раз — и погасла.
Они остались в темноте. Только печь — еле тлела, и в этом тепле было что-то... осознанное.
Илья повернулся к ней снова. Лицо его будто светилось изнутри отражённым жаром.
– Он слышит. Но не верит. Надо кормить. Надо как было. Как в том доме.
– Но тот дом сгорел. Тот дом — не наш…
– Тогда и этот — не ваш.
Она закрыла рот рукой. Паника подступала, как вода в затопленной шахте. Медленно, но безжалостно. И в этой панике — не страх за себя.
«Саша спит. Саша там. Он не знает, что уже решается. Что, может быть, его унесут. Не духом. Домом».
– Не трогай их. Забери всё, что хочешь, только не их.
– Я ничего не забираю. – Голос Ильи был как стук ложки по дереву. – Это он так думает. А я — просто слышу. И если ты хочешь, чтобы он не взял никого — надо, чтобы он знал: ты помнишь.
– Что?
– Что он был. Что он держал стены. Что он грел. Что он — не просто тень. Он дед. Он не уходит, пока печь тепла. А ты не спросила, можно ли жечь.
И в этот миг в трубе снова раздался тот самый стук — не как раньше. Теперь он был ритмичным. Как молот по камню. Или как сердце. Не человеческое. Но обиженное.
Бум.
Бум.
Бум.
А по полу побежали трещины инея, как жилы. И по ним — пепел.
Лидия закрыла глаза и прошептала:
– Я помню. Я помню… дед. Печь. Ложка. Суп. Камни. Всё. Прости. Прости. Прости.
Тишина — вдруг. Гул, как шаг, остановился.
И в этой тишине она впервые услышала, как печь дышит. Не пыхтит. Не гудит. А дышит. Словно приняла. Не простила — нет. Но услышала. И, может, даст ночь дожить.
А Илья сказал:
– Он пока не уйдёт. Но если ты переставишь кастрюлю — он не будет сердиться. Ему не еда нужна. Ему — порядок.
И в темноте, уже не дрожа, он подошёл и поднял ту самую кастрюлю. Осторожно, двумя руками. Как будто в ней — не картошка, а чья-то душа.
Из коридора, из того самого, где стены пахли известью, а пол всегда чуть лип, как будто его мыли не водой, а страхом, раздался звук — лёгкий, несмелый. Шлёпанье босых пяток. Два шага. Пауза. Потом ещё два.
И Лидия, уже склонившаяся над печью, вздрогнула — но не от ужаса. От того, как внутри всё вдруг смягчилось, как в песне, где звучит знакомый голос.
Александр стоял в дверях. Маленький, худенький, с растрёпанной макушкой. В пижаме с пуговицами, одна из которых оторвалась и болталась, как зуб на нитке. На ногах — ничего. Только тонкие, розовые от холода пятки. Но он не дрожал.