Страница 28 из 342
И в эту самую секунду в воздухе что-то меняется.
Запах.
Плесень. Но не свежая — а та, что живёт внутри. Как будто кто-то только что разломил бревно, пролежавшее в сырости сорок лет. Как будто что-то вылезло — не наружу, нет — а наружу себя. Изнутри — в само пространство. И стало им.
С ветки над водой падает капля. Тяжёлая. Вязкая. Долгая. Она касается поверхности — и исчезает, не нарушив покоя. Дождя нет. Но она была.
Григорий дышит тяжело. Лицо его пылает. Но сердце — стынет.
Он больше не знает, как зовут его сына. И это — худшее из всего, что он когда-либо знал.
Они шли медленно, как после похорон, где никто не умер, но кто-то уже не вернётся. Не совсем. Земля под ногами была всё той же — твёрдая, слегка влажная, с весенними корнями, которые пружинят под подошвами, но теперь в каждом шаге чувствовалась зыбкость, будто под поверхностью лежит вода, чёрная и тёплая, и ждущая. Александр шёл между ними — но не касаясь. Ни руки, ни взгляда. Он был с ними — и не был. Как будто временно. Как будто до следующего зова.
Григорий шёл, сжав кулаки в карманах, с лицом уставшего зверя, которого загнали не в угол, а в собственную грудную клетку. Всё в нём кричало, но не наружу — внутрь. Он не знал, на кого сердится больше: на кикимору, на болото, на Лидию, на сына, на себя. Он шёл, не оборачиваясь, потому что если бы посмотрел — увидел бы, что сын больше не тот. Или, страшнее, что он — всё тот же, но теперь это значит уже совсем другое.
Лидия шла рядом, чуть позади, будто сопровождала не сына, а явление. Её дыхание стало ровным, но в глубине живота тянуло — страхом, тревогой, смирением. Она не спросила, что он услышал. Не спросила, как зовут. Потому что знала — не скажет. И правильно сделает. И если бы сказала, она бы не запомнила. Имя было не для неё.
— Она тебя отпустила? — спросила она тихо. Не для ответа. Просто — чтобы убедиться, что голос ещё работает.
— Она сказала: пока, — ответил мальчик, почти весело. Но весёлость была не детской, а той, что бывает у тех, кто знает больше, чем нужно.
Лидия не ответила. И не улыбнулась. Просто кивнула. Внутри — качнулось. Как будто не по земле шла, а по воде. Или по грани. Или — по чьей-то руке.
Она подумала: «Мы — не потеряли его. Но уже не держим. Он знает её голос. А значит, услышит, даже если она не зовёт».
Тело ломило, как после долгой лихорадки. Мышцы будто остывали, как дом, в котором выключили печку, но стены ещё дышат теплом. Голова — ясная, как после сна на грани жара. А душа — тишина. Без паники. Без облегчения. Просто — как в зале после последнего аккорда. Всё. Больше не будет.
Они шли, трое. Но будто с четвёртым. Не с той, что в болоте, нет. А с тем, что теперь внутри. Не имя — а возможность быть иным. Быть званым — не по паспорту. А по сути.
И болото — не шумело. Оно смотрело им вслед.
***
Ночь была тихая, слишком тихая, как бывает только тогда, когда тишина — не отсутствие звуков, а их замена. Словно весь дом замер, прислушиваясь, не к себе, а к нему. Александр сидел у стола, не дыша, будто даже вдох мог смазать линию. На коленях — лист. Не тетрадный, не плотный — какой был под рукой. Он не рисовал, не выводил и не писал. Он — вспоминал. Рукой. Кистью. Строчкой.
Имя.
Не портрет. Не кикимору. Не себя. Имя. Словно из-под ногтей тянулось, лезло из межрёберья. Буквы — не наши. И не чьи-то. Они были как следы когтей на замёрзшем стекле — непонятные, но отчётливо значимые. Они были чьи-то. Но теперь — его.
В комнате было темно, но в той темноте всё было видно. Особенно то, чего не должно быть видно: как будто свет шел не от лампы, а изнутри. От имени.
Он не был избран — нет, эта мысль пришла внезапно, как знание, без стука и без обсуждения. Он был назван. А значит, она ждала. Не случайно. Не кого-нибудь. А именно его. Всю эту воду. Всю эту гниль. Все эти годы.
Он замер. И посмотрел в окно. Там ничего не было. Но что-то знало, что он смотрит.
А в соседней комнате Лидия лежала с открытыми глазами. Не тревожилась. Не плакала. Просто чувствовала — что дверь открылась. И нет того, кто мог бы закрыть.
И теперь оставалось только одно: ждать. Не ответа. Не знака. Ждать, кого назовут следующим. Потому что если она помнит имена — она не одна.