Страница 248 из 342
Георгий долго стоял. Всё ещё лицом к зеркалу, но глазами — не в него. Ткань, сложенная на стуле, казалась внезапно живой, будто знала, как ей снова лечь. Он взял её, осторожно, как берут младенца — неуверенно, с неловкостью не страха, а уважения. И накрыл стекло. Медленно. Слишком медленно, как для простого движения. Ладони чуть дрожали — не от холода. Скорее от того, что пальцы помнили, как это стекло не дышало, но слушало.
Он провёл по ткани, как будто приглаживал волосы на чьей-то голове, которую не имел права трогать.
— Тебе здесь не место, — сказал он глухо. Почти в ткань. Без гнева. Без силы. Не приказом — просьбой.
За спиной раздались шаги. Небольшие. Без нажима. Тихие, как у тени. Илья прошёл мимо, ни на кого не глядя, ни слова не сказав. Только, уже дойдя до двери в их общую с Сашей комнату, замедлился, как будто хотел что-то сказать. Но — нет. Просто исчез. Словно отпущенная тень, у которой нет тела.
И вдруг Георгий почувствовал — не головой, не сердцем, а ногами, пятками, позвоночником — как твёрд пол. Деревянный, ободранный, покрытый давнишним лаком. Холодный. Настоящий. И именно это — пугает. Не то, что в зеркале. А то, что он всё ещё здесь. Что всё это — на самом деле. Что он не проснулся. Что это не сон.
Что он не отражение.
В коридоре, где воздух был чуть теплее, будто там действительно кто-то только что стоял, Лидия не обернулась, но произнесла медленно:
— Мы не будем больше это открывать. Ни днём. Ни ночью.
Георгий кивнул. Сам себе. Но чувствовал: она видит. Даже если стоит спиной. Даже если молчит.
В доме стало тише.
Но это не была обычная тишина. Не та, что после слов. Не та, что перед сном.
А та, что ждёт, пока ты уйдёшь. Чтобы встать — и снова смотреть.
Платок, казалось бы, лёг. Георгий пригладил его по углам, как утрамбовывают землю в свежей могиле — не из суеверия, а чтобы не провалилось. Чтобы держалось. Чтобы не полезло обратно.
Но ткань скользнула. Медленно, почти лениво, как если бы что-то снизу выдыхало, слабо, но упорно. Один край съехал, другой потянулся за ним, и через несколько секунд зеркало снова открылось — ровно наполовину. Словно не для того, чтобы глядеть, а чтобы давать возможность быть увиденным.
Он не коснулся стекла. Даже не повернул головы. Но почувствовал — как животом, так и затылком — что отражение не повторяет. Оно ждёт. Оно думает. Оно выбирает.
И — оно улыбается.
Едва. Чуть-чуть. Неправильно. Не теми мышцами. Не тем ритмом. Как будто человек, впервые услышавший, как звучит слово "улыбка", решил попробовать это на себе. Рисунком. Через мясо.
Георгий остался в комнате, но ощущение было такое, будто он вышел. Как будто там, где он стоял, теперь стоит кто-то другой, и просто ведёт себя, как он. В темноте, в проходе, промелькнула тень Лидии. Она не вошла. Не спросила, почему ткань опять съехала. Не поправила. Только остановилась, прислушалась — и пошла дальше. Как будто поняла: в этом доме теперь не одна версия Георгия.
Александр спал. Но губы не двигались. И всё же звук был — слабый, тонкий, как от дыхания во сне. Как будто сон говорил вместо него. Или — сквозь него.
— …мой голос… не мой… моё имя… — прошептало нечто, слишком знакомое, чтобы быть чужим.
Илья сидел у стены. Не спал. Смотрел туда же, куда раньше смотрел отец. Не на стекло. А в. Он ничего не делал. Только сказал — почти не слышно, губами к полу:
— Он не ушёл. Просто остался — с той стороны.
И в комнате стало слишком много людей. Хотя были только трое. И платок, сползший, как вежливый жест — «я всё ещё здесь».
И в зеркале — улыбка. Чужая. Но уже похожая.