Страница 232 из 342
— …Но след есть, — добавил он, уже как будто не к себе. Не к дому. К тому, кто слушал, но не вмешался.
И, странное дело, стало легче. Как если бы не слова, а сам факт, что он их рискнул сказать, — стал точкой. Или ножом. Или крошечным кругом соли у двери, который ещё ничего не спасает, но значит: я понял. Я не слепой.
А значит — не сдамся. Не сразу.
На выходе он остановился — не потому, что споткнулся, не потому, что забыл. Просто взгляд сам зацепился: на полке, между пыльной керосинкой и штабелем сшитых отчётов, лежала карта. Расстёгнутая, как операционный стол. Красным — жирно, даже не ручкой, а, кажется, кисточкой — была перечёркнута деревня. Та самая. Где берег не даёт отражения. Где лодки не возвращаются. Где дети не кричат, потому что голос — это уже слишком.
Он не подошёл ближе. Не тронул. Но знал: если бы дотронулся — пальцы остались бы липкими. Не от чернил. Не от пыли. От вины, к которой никто не принуждает, но она сама тебя выбирает.
Он не сказал «нет». Не хлопнул дверью. Не заявил, не вскинулся, не выпрямился во весь рост, как в кино. Он просто стоял. Секунду, две. Потом кивнул. Не себе — не им. Пространству. Как будто тот, кто смотрит, не в комнате. И не за стеной. А под полом. Или под кожей.
Председатель не поднял глаз. Сидел, как вросший, и, казалось, уже забыл о нём — или делал вид. А может, правда не знал, остался ли кто-то в комнате. Потому что протокол — это не беседа. Это воронка. И Георгий теперь был в ней. Не как гость. Как часть.
Он двинулся было к двери — но задержался. Не сам. Тело — да. Нога — да. Но взгляд остался. За спиной председателя висела пустая рамка. Деревянная, немного перекошенная, как будто висит на одном гвозде. И место на стене — чуть светлее, чем остальной закопчённый фон. Вот так и умирают следы. Сначала портрет снимают. Потом забывают, кто был на нём. Потом — что он вообще висел.
Голос у Георгия вышел не злой. Не резкий. Даже не горький. Усталый. Как вопрос, на который уже есть ответ, но язык всё равно просит — может, в этот раз всё иначе?
— Вы его сняли?.. Или он сам ушёл?
Ответа не было. И не требовалось. Воздух в комнате дрогнул — не от ветра. От тишины, которая теперь была глубже, чем любой звук. И где-то в ней, почти на грани слуха, едва слышно — будто хруст — будто вода вгрызается в стены.
Он вышел. Дверь не скрипнула. Она, кажется, тоже согласилась. Молча.