Страница 185 из 342
— А если всё уже было? — прошептал он. — А если мы в середине, а не в начале?
Он смотрел вперёд, на спины родителей, на фигуру председателя, и шагнул ещё раз. Тот же след. Один в один. Ни расхождения. Ни намёка на новый отпечаток. И только тогда он осознал — не повторяет. Он идёт по уже сделанному пути. И значит, что-то ведёт.
Он наклонился, потрогал снег. Ладонь дрожала. Как будто он не мальчик, а старик, вернувшийся на могилу.
И шёпотом, почти не слышно, сказал:
— Если вспомню, как всё началось… смогу остановить.
Но он не знал, говорил ли это себе — или тому, кто слушал. Потому что в этой тишине, вязкой, беззвучной, идущей не в уши, а в сердце, можно было услышать всё. Кроме одного: как выйти.
Григорий едва заметно втянул голову в плечи, словно опасался дождя, которого не было, небо над Песчанкой стояло блеклое, молочное, равнодушное, как больничная простыня. Но плечи сжимались сами, по привычке — будто предчувствие влаги и холода исходило не с неба, а снизу, от самой земли, от снега, в котором будто хранилось чужое дыхание.
Он шагнул, но не первым — Александра, как ветром толкнуло. Тот повернул голову вбок, будто что-то услышал, хотя воздух был пуст, и пошёл — без слов, без просьбы, без оглядки. Шёл, как по знакомой тропе, как по дороге, которую уже проходил, только молчал. Ноги у него шли неуверенно, но прямо, будто сомневались не в пути, а в том, позволено ли идти вперёд, а не по кругу.
И только когда он миновал бревенчатый угол избы, в которой с утра трещало радио, когда подошва хрустнула на снегу, как на хрупком стекле, тогда раздалось: фыркнул кот. По-настоящему. Или снова?
Звук был живой. Даже слишком. Как удар по пустому ведру, как хлопок ладонью по стенке сна. Григорий вскинул голову, но не на кота — на председателя.
Тот уже шёл рядом, не торопясь, как будто бывал здесь не раз, и не два, и не с ними одними.
— Не пугайтесь, если повторюсь, — сказал он голосом ровным, обтекаемым, как обкатанный речной камень. — Я тут всех одинаково встречаю.
Лидия медленно обернулась, словно от этого поворота зависело нечто большее, чем просто взгляд.
— А они уходят одинаково?
И голос у неё был тихий, почти мягкий, как у женщины, задающей вопрос не ради ответа, а потому что его не спросить нельзя.
Председатель не ответил. Только ус у него дёрнулся — всё в том же месте, где утром, и дёрнулся в ту же секунду, как будто по команде. Или по сценарию.
Александр оглянулся — не на родителей, не на председателя. На воздух. На что-то невидимое, что, казалось, двигалось рядом. Он не улыбался, не пугался, просто смотрел — как смотрит ребёнок, который что-то вспоминает, но не может сказать, когда это было.
И только один звук не повторился: ни звонка, ни удара, ни колокольного звона.
Может быть, он и не должен был быть. А может быть, именно его и не хватало, чтобы понять: что-то уже началось. Или — не заканчивалось вовсе.
Они подошли к дереву — не сразу, не хором, не по команде. Словно каждый из них дошёл по своей линии, но вывело всех в одну точку. И не столько нога вела, сколько то самое чувство — будто что-то ждёт. Не кто-то. А именно что-то. Как будто бы сама ткань утреннего мира, натянутая и поблёскивающая инейной тусклостью, подрагивала от внутреннего напряжения — и в этой дрожи они ощущали притяжение, как комариный писк за ухом, только в груди.
На земле — следы. Какое-то время казалось, что это просто чьи-то круги. Может, председатель прошёлся, может, собака. Но когда Григорий наклонился и посмотрел пристальнее — ему стало нехорошо. Следы шли восьмёркой. Не петля, не круг. А именно восьмёрка. Без начала. Без конца. И шагов рядом не было — как будто кто-то шёл и стирал за собой, но не смог стереть форму.
Он выдохнул, но не сказал ни слова. Потому что в этот момент Лидия подошла к дереву. Сама. Тихо. Будто не шла — скользила.
Дерево было мёртвым. Серо-белым, как промокший бинт. Не сучка, не иголки, не жизни. Но под кожей — под древесной корой — было что-то другое. Она коснулась. Неуверенно, двумя пальцами, как касаются тела, которое должно быть холодным, но оказалось тёплым.
Ладонь её дёрнулась. Она не вскрикнула, но чуть приоткрыла рот — как от пощёчины.
— Оно… тёплое.
Григорий хотел было шагнуть, остановить, убрать руку, но не двинулся. Потому что в этот момент он увидел: часы.
Карманные, железные, без цепочки. Прибитые к дереву, как гвоздь к кресту. И не просто висели — вросли. Металл будто пророс в древесину, и не было ни границы, ни ржавчины. Только стрелки. Чёткие, тонкие, неподвижные. И на них: 06:17.
— Никто их не заводил? — хрипло спросил он. — Председатель?
Тот стоял в стороне, будто сам был гость в этом месте. Не ответил. Только моргнул. Один раз. Медленно. Словно сдерживал что-то внутри век.
Александр подошёл ближе всех. Он не смотрел на часы. Не смотрел на дерево. Он смотрел внутрь — туда, где не было щелей, не было пустоты. И только губы шевелились.
— Оно не дерево, — сказал он наконец. — Это… как дверь. Только без ручки.
Тишина. Не просто тишина — отсутствие. Как будто кто-то вырезал из воздуха все звуки, как ластиком. Ни птиц. Ни ветра. Ни хруста снега.
Григорий подумал, что если сейчас произнести слово — любое — оно не отзовётся. Не расправится в воздухе. Застрянет. Как в вате. Как в горле у мертвеца.
Он посмотрел на сына. Хотел спросить: откуда ты знаешь? Но не стал. Потому что, если спросит — услышит ответ.
А отвечать мальчику приходилось нечасто. Он и так знал, когда правда звучит без слов.