Страница 135 из 342
Лидия не подняла головы. Она уже знала, что скажет координатор. Этот голос всегда приносил одно и то же: дорогу, в которую не хотелось идти, но нельзя было остаться.
Григорий подошёл ближе, опёрся на край стола. Его рука легла рядом с блокнотом, твёрдая, с налившимися жилами — будто дерево. Он не спрашивал. Он уже знал. Как знают те, кто не ждёт пощады, а только маршрут.
— Причины? — всё же спросил он.
Сухо. По-деловому. Но чуть тише, чем обычно.
— Сообщение от охотника Власия, — отозвался голос, и в нём было что-то новое. Не страх. Усталость. Та, что наступает после слишком долгого взгляда в чужие глаза. — Возможен фольклорный носитель. Ялормайнэ.
Александр поднял голову. Не сразу. Медленно, будто выныривая. И глянул не на родителей. На приёмник.
Лидия замерла. Ей не нужно было уточнять — она слышала это имя раньше. В архиве. Между строк. На полях тех дел, что нельзя было читать вслух. Ялормайнэ. Белые уши. Шаги, которых никто не слышит. И глаза, в которые, если посмотреть — уже не вынырнешь.
— Примите координаты, — сказал голос, уже ровно. Как будто это был не приказ, а бухгалтерская запись. — Выезжайте утром.
И связь оборвалась. Не резко — как дыхание, что просто замирает. Больше ничего не было.
— Он сам себя нарисовал, — повторил Александр, не глядя на рисунок.
Григорий хмыкнул. Не как насмешка. Как признание, что больше и добавить нечего.
Лидия только прикрыла глаза на секунду. Дышать стало чуть труднее. Потому что быть нужным — это, значит, не иметь права на страх.
— Ну что, — пробормотал Григорий, — собираемся?
Никто не ответил. Но каждый уже знал: утро началось. И белые уши ждут.
От печки тянуло теплом — не согревающим, а каким-то плотным, как пар в хлеву, где давно кто-то жарил, не думая ни о вкусе, ни о законе. Сначала пахло просто жиром, потом — чем-то дичавшим, чуждым, как будто мясо было не из здешнего леса, не из здешней земли. И Григорий почти автоматически глянул на заслонку, будто ожидая, что та откроется не руками, а сама — и изнутри покажется не огонь, а глаз.
Александр сидел у стены. Рисунок уже не был на столе — он сам его убрал, сложил, спрятал, как прячут что-то не из страха, а потому что чувствуют: оно теперь внутри. Он не говорил. Не задавал вопросов. Только, кажется, слушал — не радио, не разговор взрослых, а что-то другое, сквозное, невидимое, как тонкий ток в стенах, когда выключен свет, но всё ещё дрожит.
Лидия собирала вещи. Спокойно. Но небрежно. Она всегда всё делала аккуратно — потому это было особенно заметно: как будто руки у неё теперь не слушались. Или боялись касаться вещей, которые ещё ничего не знали. Особенно — её пальцев.
Комната, в которой они остановились, была не то чтобы маленькая — скорее, спрессованная. Словно не имела границ, а просто сжималась, чем дольше они в ней находились. Воздух в ней не двигался. Он стоял. Не снаружи — внутри. И от этого даже потолок казался чуть ниже, чем был ночью.
— Кто такой Власий? — спросил Александр.
Не сразу. Но вдруг.
Вопрос прозвучал не как интерес, не как детская жажда новизны. Скорее как констатация: он должен знать. Потому что тот уже рядом.
Григорий откинулся на спинку стула, вздохнул. Он не любил говорить о других охотниках. Особенно — о старых. Те, кто остались, не рассказывали — они молчали. Потому что всё, что можно было рассказать, либо не поддавалось словам, либо уничтожало того, кто пытался подобрать формулировку.
— Старый, — сказал он, наконец, сдвинув брови. — Один из первых. Работал в Коми, потом был на Каме. После — в Ленобласти. Потом — ушёл.
— Почему он там один? — Лидия не смотрела на мужа.
Спросила, будто себе.
— Он сказал, что «ещё не всё рассказал», — медленно проговорил Григорий. — Теперь расскажем вместе.
Александр вдруг прижал руку к плечу. Не как от боли — как от внезапной догадки. Легко. Пальцы будто проверяли, есть ли кто-то за спиной. Или — не оставил ли кто-то следа.
— Нам с ним будет хорошо, — проговорил он. Тихо. Почти не вслух. Но оба взрослых услышали.
— Почему? — спросила Лидия. Осторожно.
Александр не ответил сразу. Посмотрел в потолок, в угол, где мрак был чуть темнее, чем надо. Потом пожал плечами.
— Он тоже когда-то гладил зайца.
И всё. Больше он ничего не сказал.
И в этот момент пространство сдвинулось. Не расширилось. Нет. Оно стало глубже. Как яма, прикрытая ковром. Как стена, за которой ещё одна, и за той — ещё. Не в ширину. Не вверх. Внутрь.
Они не пошевелились. Только Григорий прикрыл глаза на долю секунды. Как человек, которого собираются позвать — и он знает: обязан откликнуться. Но не уверен, сможет ли.
Григорий сидел, склонившись над рюкзаком, будто в нём можно было найти не вещи, а смысл происходящего. Он медленно складывал предметы — нож, карту, кусок воска, связку пустых бумажек, которую всё равно не собирался заполнять. Каждое движение шло будто вразрез с телом. Пальцы не слушались. Или, наоборот, слушались слишком хорошо — цепко, нервно, как будто в них ещё держалось то, чего не было в комнате, но было в лесу. Он не говорил. Потому что знал: если скажет хоть слово, оно выйдет не тем голосом. Не его.
Лидия смотрела на него, не отрываясь. Долго. Без упрёка. Но с чем-то, что было похоже на внутренний укор. Не ему — себе. Потому что знала: он не трус. Никогда не был. Но сейчас в нём что-то не ломалось — а изгибалось, как рог, который нельзя выпрямить, не сломав. Она видела это. И не вмешивалась. Потому что не умела утешать сильных. Только слушать их дыхание, когда они пытались не выдать, что задыхаются.
Александр стоял у окна. Смотрел в небо, но не вверх — чуть вбок, как будто ждал, что за углом дома покажется что-то. Или кто-то. Он шептал. Не молитву. Не имя. Просто слова.
— А если он просто заяц? — сказал он наконец. Не оборачиваясь. Как будто уже знал, что ответ не нужен.
Никто не ответил.
Лидия, не сводя взгляда с мужа, тихо подошла и села на край лавки. Дерево под ней скрипнуло, как будто вспомнило старую боль. Она не опустила глаза.
— Ты боишься? — спросила она.
Слова повисли в комнате, как пар. Они не звучали обвинительно. Но они задели.
Григорий не сразу поднял взгляд. Сначала сжал рюкзак сильнее, так, что побелели костяшки пальцев. Потом выдохнул, как будто только на выдохе мог собрать в себя правду.
— Я устал, — сказал он. — Это не одно и то же.
Он не врал. Но и не говорил всей правды. Потому что страх не всегда зовут по имени. Иногда — он зовётся «достаточно». Иногда — «хватит уже».
Лидия кивнула. Медленно. Как будто приняла ответ. Но не отпустила его.
Александр повернулся. Лицо у него было спокойное, даже слишком. Такое спокойствие, как у снега, который лежит на озере, не зная, что под ним уже трещина.
Он подошёл ближе. Сел на пол, как умел — мягко, почти бесшумно. Взгляд поднял на отца. Но не требовательно — просто искренне, как спрашивают не у родителя, а у старшего, кто должен знать.