Страница 111 из 342
«Он не дерево. Он — воля. И воля — проснулась. Пусть даже на миг».
Они не оборачивались больше. Но каждый шаг был как вопрос: не слишком ли мы шумим, уходя?
Когда они дошли до опушки, солнце уже вышло из-за облаков — блеклое, весеннее, с ленивым отблеском на лужах, как будто не осмеливалось греть по-настоящему. Всё казалось чуть спокойнее, чуть привычнее — но только снаружи. Внутри же в каждом из них продолжал звенеть отголосок того взгляда, которого не было, но который был.
Лидия, остановившись на секунду, сунула руку в карман. Хотела нащупать платок. Или зажигалку. Или хоть что-то, что напомнило бы о реальности. Пальцы коснулись липкого, шероховатого — она вздрогнула, достала ладонь наружу, но сразу сжала её: внутри оказался комочек смолы. Чёрный, тёплый, будто только что из огня. Но она не помнила, чтобы взяла его. Ни в тот миг, когда Александр касался дерева, ни после. Смола просто оказалась у неё. Как если бы ей что-то передали. Или вложили. Или… отметили.
Она положила его обратно, аккуратно, не выбрасывая. Не из суеверия. А потому что понимала: выкинуть — значит сказать, что этого не было. А это было.
Рядом Александр, шагая молча, то и дело поглаживал ладонь. Вначале она думала — нервничает, потом — что трет пятно. Но когда он подошёл ближе, солнце скользнуло по его руке, и она увидела: на коже, там, где он прикасался к дереву, осталась тень. Не ожог, не ссадина. Белёсый круг, как след от кольца, снятого слишком поздно. Как метка, не для глаз — а для памяти.
Он заметил её взгляд — и ничего не сказал. Только чуть-чуть сжал кулак. А потом, дойдя до дорожной пыли, остановился и наклонился. Не играя, не как ребёнок. Просто провёл пальцем по земле, вывел замкнутый круг. Один. Потом ещё один. Плавно, почти нежно. Потом поднялся и пошёл дальше. Не оглянулся.
На стекле их окна, в доме, куда они вернулись вечером, была испарина. Влажная, вечерняя, простая. Но через полчаса Лидия увидела: на ней — тоже круг. Мелкий. Как если бы кто-то нарисовал его изнутри. Или из памяти.
Григорий, сидя за столом, ковырял вилкой в тушёнке.
— Завтра пойдём в другую сторону, — сказал он, будто в пустоту. — Там хоть овраг нормальный. А это — всё… шум леса, не больше.
Он сказал это неуверенно. С нарочитой усталостью. Как если бы сам себе давал разрешение не думать. Но никто не возразил. Ни Лидия. Ни сын.
А она… она стояла у окна. И пальцы сами нащупали смолу в кармане. Тёплую. Как будто в ней что-то всё ещё билось — не живое, не мёртвое, а слышащее.
«Надо узнать имя, — подумала она. — Пока не поздно».
Потому что если оно смотрит, значит, его можно позвать. А если его можно позвать — значит, его можно и разбудить.
***
Дом был тёплым — но не по-настоящему. Печка пыхтела исправно, Григорий подкладывал дрова почти с упрямством, будто мог таким образом заглушить всё, что оставалось в голове от сегодняшнего леса. Окна запотели. Лампочка на кухне гудела. Чай в жестяном чайнике не закипал — тлел. И от этой повседневной, знакомой, почти банальной обстановки становилось только страннее. Как если бы в краях привычного быта что-то расслоилось. Осталась бытовая скорлупа — а под ней уже другое.
Лидия сидела за столом, перебирая пальцами простую деревенскую скатерть — пальцы двигались, как будто что-то считали. Не вслух, не словами — ритмом. Она всё думала: где же тот поворот, где они перестали быть наблюдателями, а стали — увиденными. Ведь в этом была разница. Существенная. До этой вылазки в лес она думала: надо записывать, фиксировать, улавливать. Сейчас же она знала: всё, что имеет силу — не звучит. Оно смотрит. И если ты ответил взглядом — ты вошёл. Уже не снаружи. Уже внутри.
— Не слушать, — прошептала она едва слышно. — Смотреть. Но не в ответ.
Эта мысль стала ключом. Не выводом, не умозаключением. Переходом. Язык, которым говорил лес, был не в шорохах. Не в ветре. Он был в кольцах, в спиле, в тени, которая осталась на ладони сына. Это был язык, у которого не было гортани. Только зрачок.
Александр сидел у окна. Пальцем вёл по стеклу — там, где испарина снова покрыла внутреннюю сторону. Он не рисовал картинок. Не выводил букв. Только круги. Один за другим. Молчаливо, спокойно, почти медитативно. Его дыхание не сбивалось. Его поза не говорила о тревоге. Но в каждом круге была задумчивость. Сосредоточенность. Как будто он переписывал нечто важное. Или учил язык, которого никто не учил.
Григорий, наконец, загасив пламя в печке, встал, потянулся и, не глядя ни на жену, ни на сына, проговорил в пространство:
— Завтра… поговорим с кем-нибудь из местных. Не из тех, кто на совете. Из тех, кто помнит. Кто не глазами видел. А как они… ну... внутри, — голос его сорвался на ворчание, будто он сам не хотел признавать, что говорит всерьёз. — И чтоб без бреда. Чтоб по-человечески.
— Слепые лучше помнят, — ответил Александр, не оборачиваясь. — Они не отвечают взглядом.
Григорий усмехнулся. Тихо. Непривычно.
— А у дерева ведь не бывает глаз, да, Лидия?
Он сказал это почти с облегчением. Почти как шутку. Но никто не засмеялся. Потому что всем троим было ясно — глаза бывают не у дерева. А через дерево.
Александр снова провёл пальцем по стеклу. Вывел очередной круг. Подумал. И с лёгкой, почти весёлой интонацией — той самой, которая иногда пробивается у детей в неподходящий момент — сказал:
— Один глаз открыт. А сколько у него всего?
Лидия не ответила. Только замерла. Как будто кто-то постучал не в дверь — а внутрь неё. Постучал без звука. Словом, которого ещё не сказали.
И она подумала:
«Надо узнать имя. Пока не поздно. Потому что когда откроется второй глаз — времени уже может не остаться».