Король дикарей

ГЛАВА 37

Увидимся в аду

Данте

Дрожь пробегает по позвоночнику Роуз, реакция настолько бурная, что все ее тело сотрясается. Что, черт возьми, с ней происходит? Она что-то скрывала от меня, и поначалу я был не против. Я хотел дать ей время, чтобы она почувствовала себя достаточно комфортно и рассказала мне все сама, но с меня хватит. Если она не скажет мне, что, черт возьми, здесь происходит, я выбью это из нее, и мне плевать, что вся ее чертова семья услышит ее крики.

— Роуз..., — рычу я ей на ухо. — Что происходит?

Она с трудом сглатывает, ее встревоженный взгляд прикован к коридору, ведущему к входной двери.

— Ничего. — Слезы наполняют ее глаза, и она сдерживает рыдание.

Шаги эхом отдаются по коридору, зловещий звук заставляет мое сердце биться быстрее.

— Cazzo, Роуз, — шиплю я. — Если ты не скажешь мне прямо сейчас, клянусь Богом, я накажу тебя. — Мое собственное тело вибрирует от ярости, когда я вижу ее такой. Я никогда в жизни не чувствовал себя таким чертовски беспомощным. Сжимая кулаки, я пытаюсь смягчить тон. — Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь мне, что случилось.

— Я-я не могу...

Я оглядываю комнату на ее отца и мачеху, которые, кажется, совершенно не замечают полного краха Роуз. Как они могут быть настолько слепы?

Источник тяжелых шагов появляется из-за угла, и каждый мускул в теле Роуз рядом со мной напрягается. Краем глаза я замечаю, что ее лицо побледнело, болезненная бледность покрыла ее обычно розовые щеки.

Я пристально смотрю на мужчину, когда его взгляд останавливается на Роуз, и искорка загорается в его серых глазах, а губы кривятся в усмешке. Он высокий и долговязый, с жидкими светлыми волосами, вероятно, лет на десять старше меня. Ничего, что выдавало бы хищника.

— Ну, привет, малышка, — напевает он. — Прошло слишком много времени. Когда Джерри сказал мне, что ты в гостях, я не мог не прийти, так как скучал по тебе в Рождество.

Но ее реакция на него — не что иное, как ужас.

Ох блядь, не может быть.

Она сворачивается калачиком, подтягивая колени к груди, и я вижу это. Это так очевидно для любого, у кого есть глаза. Не знаю, как я это пропустил. Как вся ее гребаная семья этого не видит.

— Данте, это дядя Роуз, Джон…

Я вскакиваю, прерывая ее отца, и тащу Роуз за собой. — Извините, я должен немедленно поговорить с Роуз наедине.

Этот Джон ублюдок наблюдает за мной, его бегающий взгляд скользит по нашим переплетенным пальцам. Ярость пульсирует в моем черепе, и если я не уведу Роуз из этой комнаты прямо сейчас, я оторву pezzo di Merda голову, не подтвердив своих подозрений.

Я так крепко держу Роуз за руку, что она визжит, когда я вытаскиваю ее из гостиной. Я понятия не имею, куда иду, но просто направляюсь в заднюю часть дома. Она не произносит ни слова, пока мы проходим мимо закрытых дверей, ванной, и, наконец, я вижу это. Сетчатая дверь, ведущая на задний двор. На улице холодно, как раз то, что мне нужно, чтобы погасить огненный ад, бушующий в моих венах.

Я рывком открываю дверь, и порыв ледяного воздуха вызывает еще одну дрожь у нее по спине. Она обхватывает себя руками за талию, и если бы я не был так взбешен, я бы сильно пожалел о своем решении притащить ее сюда. Я вдыхаю морозный воздух и поворачиваюсь к ней, обхватив руками ее плечи.

Мои глаза останавливаются на ней, и вместо типичного ярко-голубого на меня смотрит пустой взгляд. — Ты солгала мне, — рычу я. — Это тот мужчина, который причинил тебе боль?

Ее нижняя губа дрожит, а в груди нарастает рыдание.

— Роуз, скажи мне! — Я трясу ее, пока не скатывается слеза, потом еще и еще. — Черт возьми, Роуз, что он с тобой сделал?

— Перестань кричать на меня!

— Тогда скажи мне! — Я рычу, не в силах сдержать гнев.

— Он изнасиловал меня! Это то, что ты хотел услышать, Данте? Брат моей матери неоднократно подвергал меня сексуальному насилию в течение всего лета, когда мне было всего шестнадцать.

— Черт… — Мой желудок бунтует, предыдущий завтрак угрожает появиться снова. Я смотрю на нее, мои глаза так широко раскрыты, что через секунду они готовы вылезти из орбит. Я собираюсь убить этого человека. Я собираюсь отрезать ему член и забить его им до смерти. Как он смеет? Как, блядь, он смеет так пользоваться ребенком? — Я собираюсь разорвать его на куски. — Мой бред вырвался наружу без моего разрешения.

— Нет, Данте… — Ее полные слез глаза останавливаются на мне, боль разрывает мое сердце. — Никто не знает, ни мой отец, ни мой брат, никто.

— Почему? Почему ты не отправила этого figlio di puttana в тюрьму?

— Это не так просто.

— О чем, черт возьми, ты говоришь, Роуз? Это просто!

— Он мой дядя, Данте, брат моей мамы, и мы были близки. Я была молода и глупа, и, вероятно, я спровоцировала его…

— Нет! — Кричу я, гнев достигает опасного крещендо. Я снова встряхиваю ее, желая внушить ей хоть немного здравого смысла. — Ты ни в чем не виновата. Неужели ты этого не понимаешь? Он сделал это. Он больной ублюдок, и он заплатит за то, что прикасался к тебе.

Ее голова мотается взад-вперед. — Я не могу этого сделать, Данте. Я не хочу заново переживать прошлое, воскрешать все эти темные воспоминания. Я просто хочу, чтобы они остались мертвыми и похороненными.

О, они точно будут мертвы. Я собираюсь похоронить этого ублюдка заживо и стоять над его могилой, смеясь, пока он пытается выбраться.

— Никто другой не должен знать. — Она прижимается ко мне всем телом, в ее налитых кровью глазах отчаяние. — Обещай мне, Данте. Пообещай мне, что ты ничего не скажешь моему отцу.

Мое горло сжимается, желание обхватить рукой шею этого человека и сжимать до тех пор, пока его глаза не вылезут из орбит, настолько непреодолимо, что я сжимаю пальцы в кулак, пока ногти не оставляют на ладонях полумесяцы.

— Пожалуйста, Данте. Я никогда ни о чем тебя не просила, но мне это нужно. Я не хочу ворошить прошлое, я просто хочу избегать его до конца своей жизни.

Этот взгляд, страх в ее глазах, он душит. Что-то ломается внутри меня, рушатся эти высокие стены вокруг моего сердца. Больше всего на свете я хочу защитить эту женщину, потратить каждую минуту своей жизни на то, чтобы убедиться, что с ней больше никогда не случится ничего подобного.

— Ладно, — наконец бормочу я.

— Хорошо? Нам больше никогда не нужно об этом говорить?

Я качаю головой. — Нам больше никогда не придется говорить об этом, но помоги мне бог, Роуз, если ты когда-нибудь попытаешься приехать сюда без меня, я сойду с ума. Тебе больше нельзя приближаться к этому дому, если я не буду с тобой. Ты поняла?

Она кивает, прикусив нижнюю губу.

Я заключаю ее в объятия и прижимаю к своей груди. Она снова дрожит, но я почти уверен, что на этот раз это от холода. — Я знаю, что говорил это раньше, но я клянусь тебе, Роуз, никто никогда больше не причинит тебе вреда. Теперь я здесь, и я сожгу мир дотла ради тебя.

Она вздергивает подбородок, на ее губах появляется тень улыбки. — Мне нравится, как это звучит.

Мои руки скользят по ее спине и обхватывают ее задницу, потому что я просто ничего не могу с собой поделать.

— И что теперь? — спрашивает она.

— Я забираю тебя домой.

Ее глаза загораются, темный занавес отступает. — Хорошо, потому что ты нужен мне внутри.

Мой член мгновенно твердеет от ее слов, как будто ее голос напрямую связан с моим тупым членом. Я чувствую себя полным мудаком после всего дерьма, в котором она мне только что призналась. Она, должно быть, прочла удивление на моем лице, потому что ее щеки порозовели, и она крепче обхватила меня за талию.