Страница 89 из 156
— Что происходит у тебя в голове, Мерри? — надавила я.
— Сейчас ты, — ответил он.
— Я что-то сделала не так?
Он покачал головой, пробормотав:
— Господи, Шер.
Я продолжала смотреть на него.
— Итан?
Он перестал качать головой и просто смотрел на меня.
— Мама? — продолжила я.
Он не ответил.
Я внимательно посмотрела на него. Он все еще был одет в темно-синюю красивую рубашку на пуговицах, идеально подходящую к его глазам и тону кожу. Отлично сидящие джинсы. С потрясающим ремнем. Красивые, но повседневные ботинки. Густые темные волосы, в которых не было ни одной серебристой пряди, хотя я знала, что ему около сорока. Красивые волевые черты лица.
Пять часов назад все это было моим.
Теперь он закрывался от меня. И мне хотелось вернуть его.
Я закрыла глаза, вновь открыла их и прошептала:
— Ты значишь для меня целый мир.
Его высокое худощавое тело дернулось, но едва заметно, будто он сдерживал себя, пытаясь проверить, не выдало ли его движение.
Но я успела заметить изменение.
— Целую неделю я была счастлива, — сказала я.
— Шер…
— У меня хорошая мама. У меня прекрасный ребенок. И отличные друзья. Нельзя сказать, что я не была счастлива раньше. Но с тобой, именно с тобой я по-настоящему испытала это чувство.
Его голос смягчился:
— Мы поговорим в субботу, Шери.
— Ни за что на свете, Гаррет, я не дам тебе два полных дня, чтобы отдалиться от меня, — ответила я. — Итан спит. И у него все отлично. Тилли с ним. А я здесь и прошу тебя поговорить со мной.
— Я в порядке, — заявил он. — У нас все в порядке. Ты раздуваешь драму из ничего.
— А ты стоишь и лжешь мне.
Вся та мягкость, которая только что появилась, исчезла вновь.
— Ты не достаточно хорошо знаешь меня, чтобы говорить такие вещи.
— Поговори со мной, — повторила я.
— Тебе нужно домой, детка.
— Что произошло? — спросила я.
— Шер, я не буду повторять. Тебе нужно поехать домой.
— Что именно отдалило тебя от меня сегодня вечером?
— Мы не будем об этом говорить.
Я вскинула обе руки, наклонилась к нему и потеряла спокойствие.
— Что заставило тебя отстраниться? — закричала я.
И когда он наклонился в мою сторону, я машинально сделала шаг назад и ударилась о диван, а на его лице появилось настолько болезненное выражение лица, что я
я буквально могла прочувствовать эту боль. Затем он стукнул себя кулаками по бедрам и прорычал:
— Цветы!
Я замерла на месте, внезапно обнаружив, что дышу настолько тяжело, что в груди запершило.
Я только что стала свидетелем того, как Мерри переходит от нежности к злости, затем к нетерпению и к уничтожению.
И глядя на выражение его лица, я не имела ни малейшего представления, что делать дальше. И его взгляд пугал меня до смерти.
— Цветы? — непроизвольно сорвался шепот с моих губ.
Мерри пристально посмотрел на меня. Затем направился к обеденному столу, поднял руку и запустил ее в волосы, двигаясь как загнанный зверь, потом остановился и повернулся ко мне.
— Черт, — прорычал он.
Я не сдвинулась с места ни на дюйм, только следила за ним глазами.
— Цветы, малыш? — спросила я.
— Черт, — повторил он.
— Цветы, Мерри.
— Бл*дь, — прошептал он.
— Что тебе нужно? — быстро спросила я.
Он посмотрел в сторону, и я увидела, что его челюсть сжата, а щека дергается.
— Мерри, что тебе нужно?
Он снова посмотрел на меня и объявил:
— Я коп.
— Я знаю это, — осторожно сказала я.
— Но понимаешь ли? — ответил он.
Мне казалось, что да, но по тому, как он говорил, я не была уверена. Поэтому просто кивнула.
— Ты должна понять, Шер, — грубо заявил он.
— Я понимаю, Мерри.
— Не понимаешь.
— Конечно, понимаю, — заверила я, хотя уже и сама не была в этом уверена.
— Мы едим и делаем это перед гребаным телевизором.
Его резкая смена темы была странной, и даже если я его понимала (в чем не была уверена), то с такой скоростью я не поспевала за его мыслями.
— Хорошо, — нерешительно сказала я.
— Никаких гребаных цветов.
— Никаких цветов, Мерри, — согласилась я.
— Если твоя мама хочет, чтобы я вернулся, я сяду за ее стол. Но ты скажешь ей, чтобы не было никаких цветов.
Я кивнула. А Мерри больше ничего не сказал.
— Почему без цветов, малыш? — тихо спросила я.
— Сеселия любила цветы.
Я покачала головой. Его маленькая племянница любила цветы?
— Я…
— Моя мать, Шер.
Я закрыла рот.
Черт.
Дерьмо.
Чертово дерьмо.
— Мы, Меррики, не очень-то умеем проводить время с семьей.
— Твоя мама любила это делать, — прошептала я.
— Каждый вечер. Непременно. И либо папа покупал их, либо она сама, но в нашем доме было много цветов.
Боже.
Боже, Мерри.
— Отвратительно, — пробурчал он, и это слово сорвалось с его губ с такой силой, которая буквально пронзила меня насквозь.
— Что? — спросила я, понимая, что сейчас мы находимся в другом месте. Я не поспевала за ним, но это было необходимо.
— Все это дерьмо. Мне, бл*дь, сорок два, а я все еще не оправился. Это отвратительно.
Он что, спятил?
— Я страшусь этого, — сказала я ему.
— Еще бы, — сказал он так, будто знал, о чем говорит.
Может, и знал. Но я все равно не могла молчать.
— День, когда я потеряю ее… я боюсь его. Она всегда была рядом. Я подводила ее, Мерри. Ты знаешь. Но в детстве дела обстояли куда хуже. Господи, когда я была подростком, я постоянно все портила, но она продолжала быть рядом. Она держала меня за руку, когда я рожала Итана. Она заботится о нем так же, как и я. Она всегда рядом, и мне это нравится. Я люблю ее. Но я знаю, что она уйдет. Так уж заведено. И я боюсь этого. Я знаю, что никогда не смогу с этим смириться. Как будто из моего сердца вырвут кусок, и оно больше никогда не будет биться так, как прежде. Я знаю это. И еще я знаю, что это чувство далеко от отвратительного.
Мерри не пошевелился, даже не попытался ничего сказать.
— Не дай бог, чтобы случилось нечто подобное тому, как ты потерял свою мать. Это, конечно, не в моей власти. Но то, как ты потерял свою маму, Мерри… Боже. — Я покачала головой, чувствуя, как увлажнились мои глаза. — И как ты можешь быть настолько прекрасным? Я не имею ни малейшего представления. Я надрываю спину, чтобы дать Итану лучшее, и молюсь, что он вырастет хотя бы наполовину таким, как ты. Ты потерял маму, но все равно такой. — Я махнула рукой в его сторону. — Ты, бл*дь, точно сумасшедший, если считаешь, что это отвратительно. Любовь — это не слабость. Горе — это не слабость. Ты любишь ее так сильно, что даришь свою любовь спустя десятилетия после того, как ее не стало, и все еще держишься? Малыш, серьезно, как, черт возьми, ты можешь считать это слабостью?
— Иди сюда, Шер, — приказал он.
— Нет, — отказалась я, решив, что мне нужно разобраться с его дерьмом. — Ответь мне.