Все проклятые королевы

Он смотрит на меня с места, где стоит, такой высокий и… такой же забрызганный кровью.

Затем протягивает мне руку, и я принимаю её.

— Держись крепче, — просит он, помогая мне взобраться в седло, и мне не нужно больше ничего. Я обхватываю его за талию и прижимаюсь лбом к его спине.

Ощущение тёплое, мягкое. Я вцепляюсь в него изо всех сил и прижимаюсь к его телу, твёрдому и тёплому, в резком контрасте с холодным ветром, обжигающим мои щеки.

Когда мы добираемся до руин, я теряю всякое представление о времени. Я знаю, что уже поздно, но понятия не имею, сколько осталось до рассвета. Ужас войны, страх, когда я увидела, как Кириан падает, и наша встреча… Всё это кажется далёким, почти нереальным.

Кириан протягивает мне руку, помогая спуститься, когда замечает, что я не двигаюсь, а потом, оставив лошадь, ведёт меня к входу.

Вокруг раскинулись палатки, большие и маленькие. Солдаты, стоящие у костров, и те, кто празднует победу, горланя фальшивые песни и хлебая разбавленный ликёр, замолкают, когда мы проходим мимо.

Мне интересно, дело ли только в крови, покрывающей нас с ног до головы, или слухи о том, что я сделала, уже успели разойтись.

Кириан поднимает фонарь с пола — мы находимся в просторной комнате, которую, судя по всему, используют как склад. Вокруг груды ящиков и оружия. Затем он ведёт меня по тому же пути, который раньше его поцелуи не дали мне толком разглядеть.

На этот раз, когда мы приходим, Кириан отодвигает одну из занавесей, которыми отделены помещения.

В углу стоит огромная глиняная купель, грубая, но наполненная чистой водой.

— Она холодная, но пойдёт, — замечает он.

Я взмахиваю рукой в её сторону, и из воды поднимается лёгкий пар. Кириан поворачивается ко мне.

— О, понятно. — Он улыбается и трёт затылок.

Он… нервничает?

Отступает на шаг и начинает раздеваться. В движениях его ловких пальцев, расстёгивающих мундир, а затем бросающих его на пол, есть что-то завораживающее. Он делает то же самое с пуговицами рубашки, и я осознаю, что смотрю на него слишком уж открыто, потому что Кириан вдруг оборачивается ко мне и спрашивает:

— Тебе нужна помощь?

Прежде чем я успеваю ответить, он отводит волосы с моего лица и осторожно принимается расшнуровывать корсет. Трудно понять, на что смотрят эти синие глаза, когда опускаются к его пальцам, а потом медленно поднимаются обратно — может, к моим губам.

Его руки скользят по моим плечам, к лентам корсета, и теперь он смотрит мне прямо в глаза.

— Можно?

Мне требуется мгновение, чтобы осознать, о чём он спрашивает.

— Немного поздно спрашивать разрешения, тебе не кажется?

Кириан усмехается и воспринимает это как приглашение.

По спине пробегает дрожь, когда его пальцы скользят по моей шее, а затем спускаются ниже, медленно и осторожно расстёгивая корсет.

— Мне стоило спросить раньше? — его голос звучит мягко.

Кириан улыбается снова, вызывающе, но не останавливается. Он помогает мне и с юбкой, и когда его пальцы задевают ткань у самого живота, мышцы сжимаются от этого прикосновения. Он позволяет юбке упасть на пол, а я делаю шаг вперёд, выходя из неё.

Хватаюсь за край рубашки и стягиваю её через голову.

Как он замирает, затаив дыхание, — как будто впервые в жизни видит меня обнажённой, как будто не видел ничего подобного прежде, — это сбивает меня с толку. Внутри, где-то глубоко в груди, распускается что-то тёплое.

По какой-то причине этот взгляд заставляет меня нервничать. Несмотря на всё, что между нами было, на всё, что мы делали друг с другом, его способ смотреть на меня заставляет краснеть. Это нелепо.

И тогда, разрывая эту долгую, пронзительную тишину, он протягивает мне руку, всё ещё в брюках, и помогает забраться в купель.

Вода, сначала слишком горячая для моей кожи, остывает одним мысленным движением.

Я чувствую, как магия дёргает меня, словно предупреждая: хватит. Не смей заходить дальше.

Устраиваюсь поудобнее, позволяя воде скрыть меня по грудь, поджимаю колени, освобождая место, и только тогда замечаю, что он не продолжает раздеваться. Он разворачивается и опускается на одно колено, подбирая что-то с пола.

— Ты не идёшь?

— Сейчас, — отвечает он и, наклонившись к купели, смачивает в воде чистую ткань.

Одна его рука, широкая, крепкая, осторожно берёт меня за подбородок, другая, с той же осторожностью, начинает стирать с моего лица запёкшуюся кровь.

Я чувствую тепло его пальцев, резкий контраст с прохладным ночным воздухом, струящимся в окна.

Затаиваю дыхание, позволяя ему делать своё дело — таким сосредоточенным, таким бережным…

— Это всегда так? — вдруг спрашиваю я.

Голос у меня дрожит.

— Что именно? — Он не отрывает глаз от того, что делает.

— Война, — отвечаю. — Это было… немыслимо. Столько смертей, столько бессмысленного разрушения. Я уже сбилась со счёта, сколько человек убила.

Кириан на мгновение замирает и смотрит мне в глаза.

— Всегда плохо, но сегодня было хуже, — признаёт он. — Я не стану говорить, что однажды ты привыкнешь, потому что всем сердцем надеюсь, что этого не случится.

— А ты привык? — спрашиваю я, хоть и думаю, что знаю ответ. — Ты привык к войне?

Он медленно качает головой, и его пальцы снова скользят по моим щекам, подбородку, шее…

— Должно быть, сражаться за Леонов было настоящим адом, — осмеливаюсь сказать я.

— Так и было, хотя не всегда. Мы говорили с Волками, убеждали их. Некоторые битвы заканчивались, даже не начавшись по-настоящему, а другим так и не суждено было состояться.

— Думаю, я бы так не смогла, — шепчу я, и тот взгляд, которым он на меня смотрит — полный боли, сочувствия — вынуждает меня добавить: — Это не упрёк. Я просто думаю, что ты силён… но это сложная сила.

— Ты тоже сильная, Одетт. — Он берёт меня за подбородок, его пальцы тёплые, крепкие. — И ты справишься с этим.

Я накрываю его руку своей и осторожно опускаю её вниз.

— Все эти годы, играя роль предателя… это должно было быть невыносимо. Война сегодня была ужасна, и я сражалась против злодеев. Что значило для тебя столько времени притворяться, что ты воюешь против хороших?

— В войне нет хороших и плохих. Есть только жертвы и убийцы.

Я молча обдумываю этот ответ, взвешиваю его на языке, пытаюсь переварить.

— Значит, мы убийцы, пока живы?

Он кивает, серьёзный.

— Нужно просто делать так, чтобы добра оставалось больше, чем мёртвых. Когда я убиваю офицера Леонов, я говорю себе, что его смерть спасёт многие жизни: тех солдат, которых он больше не сможет отправить на убой, тех Волков, которых он больше не сможет казнить.

Я сглатываю, а он снова берёт моё лицо в ладони с такой мягкостью, что это обволакивает меня, согревает, как укрытие.

— А когда ты убиваешь солдат? — спрашиваю я. В голове всплывают сцены с полей, залитых кровью Леонов, тела, падающие на землю по моей воле, без лиц, без имён… Столько смертей, и всё так легко. — А когда эти солдаты — невинные?

— Когда я убиваю невинных, я снова взвешиваю жизнь на весах. Если погибну я, погибнут многие Волки: все те, кого я больше не смогу защитить, все, кого Леоны будут пытать, если Эреа останется в их власти… Моя жизнь — не только моя. Она принадлежит и тем, кого я защищаю. И когда я убиваю невинного, чтобы защитить её, я защищаю и их жизни.

Его пальцы легко касаются моей щеки, подбородка.

Он не говорит больше ничего. Он даёт этим словам осесть во мне, проникнуть глубже.

— Сегодня я немного… потеряла контроль.

— Немного, — соглашается он, и я удивляюсь, заметив лёгкую усмешку в его голосе. — Кстати… думаю, Нирида не позволит тебе назначать кого-то капитаном. Мне кажется, после случившегося мало кто осмелится тебя возразить, но она…