Страница 6 из 12
Слуги и фрейлины же при виде хозяйки боялись сделать лишнее движение. Королеву-мать сопровождала собственная свита из восьми дам, одетых роскошно, но со строгими, даже скучными лицами. Ни одна из них ни разу не подала голоса, но каждая из них одобрительно кивала, соглашаясь с правительницей:
— Мадам Велерс, арифметика будущей королеве не так и нужна. Пусть лучше принцесса подольше погуляет: здоровый цвет лица важнее, — голос у королевы был резкий и не слишком приятный.
В комнату часто приходили лакеи и другие служанки, одетые попроще, чем горничные принцесс. Эти женщины не ухаживали за королевскими дочками, но занимались уборкой, чисткой и растопкой каминов и прочими бытовыми делами. Правда, все такие действия совершались или рано утром, когда Лютеция уходила куда-то на молитву, или в обед, когда исчезали вообще все, кроме бессменной Эмми.
Ночью становилось немного свободнее, и большая часть этой суеты заканчивалась. Тушили свечи. Госпожа Мерон откланивалась и желала принцессам доброй ночи. Затем Линда с еще одной девушкой помогали Лютеции раздеться. И та со словами: «Эй, ноги подбери, корова неуклюжая!» перебиралась через все еще лежащую Марию и, забрав себе пять подушек из шести, устраивалась на ночлег у стенки. Тремя подушками принцесса Лютеция брезгливо отгораживалась от больной сестры.
Как ни странно, королевский двор жил в определенном, четко выверенном ритме. За эти дни Мария научилась просыпаться одновременно со словами одной из горничных: «Доброе утро, ваши высочества.».
А вот уснуть вечером было гораздо сложнее: Марию мучил страх разоблачения. Она понимала, что лекарь мэтр Фертон вскоре разрешит ей разговаривать. И ей придется это делать, хочет она того или нет. Придется отвечать на вопросы, отдавать приказы и учиться вместе с Лютецией, которую она, младшая принцесса Мария, довольно сильно раздражала непонятно чем.
Впрочем, у Марии сложилось такое ощущение, что ее предшественницей пренебрегали вообще все, кроме горничной. Даже королева-мать ограничивалась стандартным приветствием и разговаривала о здоровье принцессы с госпожой Мерон, не пробуя узнать что-то у собственной дочери. Да и обслуга относилась к больной со спокойным вежливым равнодушием. Король-отец вообще не навестил заболевшую дочь ни разу. Впрочем, как и наследный принц.
«Конечно, королева знает, что лекарь запретил мне разговаривать, но ведь она мать! И ни разу не сделала попытки хотя бы потрогать лоб дочери. Похоже, ей на эту самую Марию наплевать. В смысле, на меня наплевать.».
Из разговоров и сплетен в комнате Мария уже знала, что в королевской семье четверо детей. Что существует какая-то принцесса Росинда, недавно выданная замуж и уехавшая в другую страну. Вторым по старшинству шел принц Эгберт, наследник престола и любимчик отца и матери. Затем принцесса Лютеция, которая для короля была «его любимой малышкой». И последней, самой младшей в семье была она сама, Мария. Принцесса, к которой царственные предки относились с полнейшим равнодушием.
Откуда и почему возникли столь неровные отношения в королевской семье, Мария не знала, но ощущала это равнодушие очень отчетливо. Единственным человеком во всем замке, который искренне беспокоился о ней, была горничная.
Эмми умывала принцессу и ставила ширму, когда Марии требовалось сходить на горшок. Приносила еду в кровать, сама кормила больную и подавала питье. Она ночевала тут же, у дверей комнаты, на выкатной кровати, рядом с горничной принцессы Лютеции, и ночью просыпалась от малейшего шороха, чтобы проверить свою госпожу. Не фрейлины или учителя, не госпожа Мерон, а именно Эмми сидела на низенькой табуреточке у изголовья кровати и кормила больную с ложечки, а потом развлекала Марию беседой. Когда она отдыхала — было совершенно непонятно.
Именно с ней, с этой добродушной служанкой, Мария впервые рискнула заговорить шепотом и успела понять, что беседует на местном языке так же легко, как дома говорила на русском. Хотя Эмми каждый раз охала и говорила: «Тише, ваше высочество, тише! Лекарь вам разговаривать не велел!», но многословно и подробно на все вопросы отвечала, иногда увлекаясь и уводя нить повествования в сторону.
Впрочем, Мария не возражала против таких ответвлений беседы: они давали ей все больше и больше представлений об окружающем мире. Тем более что день ото дня кашель становился все тише и тише.
Глава 6
Наконец этот день настал: лекарь мэтр Фертон, посмотрев горло Марии, важно пощупал пульс и торжественно объявил, что их высочеству дозволяется разговаривать утром и немного вечером.
— Не перетруждайтесь, принцесса! И вам все еще нельзя вставать! Но благодаря моему искусству вы вскоре поправитесь окончательно! Сегодня днем вам принесут новый укрепляющий декокт, он полностью восстановит ваши силы, ваше высочество! — лекарь говорил громко, как бы немного в сторону, чтобы его слышали все, находящиеся в комнате люди. Этакая рекламная акция, на которую никто из присутствующих не обратил внимания. Он поклонился, сохраняя важный вид, затем отвесил еще один поклон в сторону принцессы Лютеции, которая не удостоила мэтра даже ответным кивком, и удалился, пообещав лично доложить королеве о состоянии здоровья Марии.
Надо сказать, никто в комнате к этой новости особого интереса не проявил, кроме заулыбавшейся Эмми. Её, похоже, слова лекаря сильно обрадовали. Дождавшись, пока принцесса Лютеция займется завтраком, служанка водрузила перед больной прямо поверх одеяла низкий деревянный столик на коротеньких толстых ножках, украшенный вычурной резьбой и, поднимая серебряную куполообразную крышку с большого блюда, тихонько шепнула:
— Ну вот, ваше высочество, теперь и говорить можете, и спрашивать что угодно. Но сперва нужно хорошо покушать!
Однако именно теперь на Марию напал страх ляпнуть что-нибудь не то, и она просто согласно кивнула, не желая возражать. Тем более, что горло действительно почти перестало болеть. Да и кашель возникал совсем редко. Скоро ей уже позволят вставать и придется общаться с людьми — это изрядно пугало девушку.
Как каждый выздоравливающий человек, принцесса имела прекрасный аппетит. Сегодняшний завтрак сильно отличался от всех предыдущих в лучшую сторону: вокруг огромной отбивной, занимавшей большую часть тарелки, лежал тонкими лепестками нарезанный огурец. Совсем немного, буквально шесть тонюсеньких ломтиков, как будто повар экономил его.
— Это сегодня из теплицы садовник принес. В огородах-то еще до огурцов недели три, а то и четыре. А вам вон какое лакомство досталось! — Эмми так умильно смотрела на беззащитный овощ, что Мария с трудом подавила желание предложить ей съесть этот “восхитительный” деликатес. Сама Мария к огурцам была вполне равнодушна, предпочитая помидоры. Благо, что вовремя сообразила одернуть себя, поняв, какой шок произведет такое «благодеяние» и на горничную, и на окружающих.
Самым неприятным в трапезах было то, что вместо компота, сока или хотя бы просто чая пить предлагали достаточно тяжелое пиво, которое Мария терпеть не могла, или розовое вино.
Кроме крупного куска мяса и капельки огурцов, на завтрак полагались две половинки вареного яйца, фаршированных каким-то сложным месивом, жаренная в меду перепелка, начиненная чем-то вроде хлебных крошек, нарезанный тоненькими ломтиками сладковатый белый хлеб и десерт в изящной серебряной вазочке. На десерт сегодня было что-то вроде заварного крема, украшенного свежими ягодами клубники.