Обсерватор

Не говоря ни слова, «его высокомордие» глянул на Дельфину и, приподняв бровь, слегка качнул головой в мою сторону. Дамочка же в ответ разразилась целым потоком совершенно непонятных мне слов, завершившихся единственно ясным мне сочетанием звуков: «Антони́о».

Чернявый молодчик, дослушав словоизвержение сопровождавшей меня дамы, приподнял бровь ещё чуть-чуть, скосил в мою сторону вновь поскучневший взгляд и скривил губу.

— Антонни́о? Ста бене, будет Тони, — презрительно бросил он. — Гвард? — поинтересовался он у Дельфины, что я хоть как-то понял.

Видимо, этот чернявый тип спрашивает её, нужна ли Дельфине охрана при общении со мной. Выражения лица дамочки я не видел, но лёгкое покачивание головы в ответ было видно и из-за спины. И главное, видна небрежно приподнятая рука и чуть задравшийся рукав, из которого, как в одной дурацкой игрушке, на миг выскочил трёхгранный шип-стилет. Выскочил и тут же исчез, будто его и не было.

Судя по всему, Дельфина намекала, что она — не беззащитная кисейная барышня, и если что — со мной справится. А чего со мной справляться-то? Я наоборот, некоторую признательность испытываю: всё же, несмотря на полнейший сюр происходящего, меня спасли от мучительной прожарки на песчаной косе. Ну-у-у… к чернявому меньше всего благодарности испытываю: очень уж засрански себя ведёт, но даже к нему некоторая признательность есть. Так что нападать на Дельфину я совсем не собирался и без всякого шипа. А с ним — тем более: почему-то жить хочется, несмотря на жуть последних часов. А в том, что барышня не хорохорится и действительно в случае необходимости пустит своё «тайное» оружие в ход, я практически не сомневаюсь. Весь мой опыт говорит, что Дельфина эта — далеко не оранжерейный цветочек и пиетета перед чудом чужой жизни она давно не испытывает. Если вообще знает, что это такое. Бывалая тётушка, одним словом. У такой не забалуешь.

Чернявый, тем временем, равнодушно выслушал тираду Дельфины, неопределённо хмыкнул под нос что-то раздражающе-снисходительное, развернулся и утопал прочь. Держался он при этом так, будто его пробовали посадить на кол (за засранство), но засранство победило, а сломанный им кол так никто и не вытащил. Следом за чернявым куда-то пропал и боевик. Дождавшись, пока начальник скроется из виду, Дельфина окинула меня изучающим взглядом, тихо хмыкнула и поманила рукой — мол, иди за мной. Я и пошёл, оглядывая внутренности этой безумной пирамиды.

Ощущения от них — странные. В общем-то, как от одежды чернявого или брони встретившего меня латника-охранника: с одной стороны, явное ретро, в котором даже трубы (или кабели), тянущиеся по красно-чёрному граниту стен, украшены какими-то бестолковыми, совершенно нефункциональными финтифлюшками или забраны в узорчатые решётки, то ли латунные, то ли бронзовые… чёрт их разберёт. А с другой — не менее яркое ощущение довольно высокого уровня технологий. Например, потолок светится мягким тёплым светом… весь, никаких ламп, плафонов и прочих источников света не видно — ну разве что очень часто натыканные диоды, что тоже высокая технология, как ни крути. Ну и прочие мелочи, вроде самостоятельно открывающихся перед моей проводницей дверей и гаснущего за нашими спинами освещения: возникло ощущение, что в дворцовый интерьер воткнули систему «умный дом». Странное решение, но я, следуя за Дельфиной по просторному коридору и рассматривая во все глаза здешние интерьеры, хотя бы начал «отходить». А то колбасило меня совершенно не по-детски, что в, общем-то, учитывая случившееся, понятно.

Так что в какую-то комнату вслед за провожатой я заглянул не загнанным зверем, а любопытствующим собой. И — медблок, точно он. Правда, судя по обилию непонятных приборов и лабораторной посуды, расставленной по столам, видимо, здесь не только медосмотрами занимаются, но и какие-то исследовательские работы ведут. И удивляло отсутствие мониторов, хотя всякие разноцветные лампочки на странной машинерии лаборатории были и вразнобой мигали. Деловито так…

— Ложись, — вдруг произнесла Дельфина, хлопая по узкой, застеленной простынёй койке.

«Ложись» я даже понял, явно из английского. А вот указание на труселя сопровождало непонятное слово. Я пожал плечами, на что дамочка сделала понятный жест: снимай последнее достояние перед тем как лечь. Ну, что делать, снял и завалился. А Дельфина, как-то незаметно надев (или нарастив, чёрт знает) перчатки, стала размазывать по мне толстый слой какой-то пахнущей озоном фигни. Причём покалывание от ожогов под этой фигнёй тут же проходило, так что я даже успокоился. И попытался придумать, что за бред вокруг меня творится, ну за исключением варианта с психушкой. Выходило, прямо скажем, хреново: даже если бы в пирамиде были какие-нибудь серые человечки, это вызвало бы меньше вопросов, чем ряженые под аристократов века этак восемнадцатого. Хотя тот же боевик — что-то среднее между силовой бронёй из игрушек вроде «Радиоактивного дождя» или «Кризиса». А Дельфина… ну, утилитарно-технически одета, определил я, скосив глаза.

Тем временем утилитарно-техническая дамочка меня небрежно подняла и перевернула, начав размазывать лекарство по спине. А я не пушинка, вообще-то! В общем, если не рассматривать вариант дурки — то самое напрашивающееся: я — попадун. А вот куда я попал — это вопрос. Или в какой-нибудь параллельный мир, или во времени…

— Поглощай, Тони, — вдруг произнесла Дельфина по-немецки, шмякнув на столик рядом с лежанкой миску с какой-то бурдой.

И только тут я обнаружил, что мазь, в которой меня столь тщательно извазюкали, исчезла, будто её и не было, а моя кожа как-то незаметно потеряла болезненную красноту и перестала зудеть. Чудо-крем, мечта всех пляжников!

Я быстро натянул труселя и, вежливо поблагодарив хозяйку апартаментов на знакомом мне хохдойче, стал аккуратно пробовать бурду… которая оказалась чертовски вкусной! Да, консистенция картофельного пюре, растворённого в киселе, но делали это пюре, судя по вкусу, из неплохой цветной капусты с креветками, а скорее лангустами! В общем: пофиг на консистенцию, срубал и даже добавки бы попросил: реально вкусно!

Но добавки Дельфина не предложила, а бросила на кровать извлеченную из шкафа стопку ткани, жестом предложив одеваться. Развернул, осмотрел: очень эластичная серая футболка, после надевания ничуть не жавшая ни в плечах, ни в подмышках (ну и подошедшая, как понятно), и свободные штаны-полукомбинезон с не менее свободной курткой. Точнее — были завязки по шву и манжетам, шнуровка, позволяющая подогнать размер в довольно широких пределах. Чёрного цвета, с карманами — удобная и добротная одёжка, оценил я, одевшись и чуть подтянув шнуровку. Вдобавок к этому в самом низу уже разобранной мною стопки одежды оказались широченные, как паруса, безразмерные семейники, которые я спрятал в карман — пока и плавки ничего. Ну и этакие носки-тапки, эластичные, на довольно толстой подошве. Насандалил я это богатство, поблагодарил кивком и словами на трёх языках. И уставился на Дельфину, в смысле: а дальше-то что?

Дамочка поймала мой взгляд, постояла в задумчивости, и начала ме-е-едленно, с чёткой артикуляцией произносить слова, указывая на свою и мою одежду, части тела, всякие элементы интерьера, при этом не переставая выразительно зыркать на меня. Пришлось повторять сказанное, на тех же трёх языках. Многое было понятным, но… называла она предметы явно вразнобой и не делая разницы между наречиями, так словно все слова произносились ею на одном и том же языке. Да и акцент у Дельфины был таким, что чёрта с два разберёшь. Впрочем, моё произношение, судя по тем страдальческим гримасам, которые корчила медичка в процессе ликбеза, ей тоже было понятно далеко не всегда. Наконец, не выдержав этого издевательства, я изобразил руками письмо на бумаге: ну реально выходила какая-то хрень, которой не один день заниматься, не в последнюю очередь потому, что слова — одни и те же, а вот произношение — «а-э», «о-оу» ну и прочее подобное — совершенно разное, что очень мешало налаживанию контакта. Дельфина (чёрт знает, почему) окинула меня недоверчиво-прищуренным взглядом, но после недолгих колебаний всё же извлекла из ящика… ну что-то типа писчей доски со стилом. Доска была явно технологическая, даже кнопка и верньер были, для стирания всего изображённого-написанного вообще и отката последней линии в частности.