Дженнак неуязвимый

   - Отдам, - согласился Че Куат. - Если найдешь.

   - Видят боги, я постараюсь. - Аситский владыка неприятно усмехнулся. - Ее привезут в Инкалу, и я пришлю за ней четыре корабля. Такие же броненосцы, как ты видел в гавани.

   - К чему такая поспешность, - произнес Че Куат и нехотя выдавил: -... родич?

   - Я вынужден спешить. Мне сорок восемь лет, и я проживу еще столько, сколько нужно, чтобы мой сын и наследник вошел в возрастзрелости. Говоря иначе, чтобы его не сожрали, когда я лягу на погребальный костер... Но надо торопиться!

Возвращаясь во дворец Совета Сагаморов, Че Куат размышлял о том, что, вероятно, у возлюбленного Чени будут большие хлопоты. Но интуиция подсказывала ему, что это не простой человек, не из тех людей, у кого с легкостью отнимешь женщину. Даже если отнимает сам владыка Асатла.

Шират Двенадцатый тоже покинул павильон и направился в сопровождении стражей к зданиям, где размещались войсковые службы, и где для владыки был предусмотрен особый покой с кабинетом и приемным залом. Добравшись туда, он написал несколько фраз, запечатал пакет и велел адьютанту-батабу отнести послание на корабль Бро Иуши. Пакет полагалось доставить в Шанхо Ро Неваре, главному Надзирающему Китаны, Сайберна и Россайнела.

Когда павильон опустел, шелковая занавеска всколыхнулась, и из-под нее выползла девушка, одна из тех, что прислуживали за столом. Оглядевшись, она сложила грязные тарелки на поднос, прошла подземным переходом и свернула к дворцовой кухне. Но потом ее видели у хогана наследника. Кажется, она несла молодому Ширату фрукты и вино.

* * *

Дженнак лез по отвесной скале, пробираясь от одного крюка к другому и таща за собой прочный канат. Искусству скалолазания он научился у горцев, обитавших на севере Атали, больших знатоков во всем, что касалось подъемов и спусков, преодоления склонов, покрытых льдом и снегом, форсирования горных рек и метания камней на головы неприятеля. Было дело, намучился Дженнак с этими парнями! Трижды поднимался в горы и трижды его отбивали - хоть без позора, но с изрядными потерями. Наконец вспомнил он байку, рассказанную когда-то Унгир-Бреном, легенду о том, как Одисс склонял к союзу и дружбе упрямое племя кентиога. Чем не одаривал их хитроумный бог! Лодками, сетями и домами, красивой посудой и прочным железом, коврами и накидками из перьев, но кентиога все упорно отвергали, предпочитая свои шалаши, жалкие передники из лыка и стрелы с каменными наконечниками. И тогда Ахау Одисс выдавил сок из сладких гроздьев, дождался, когда сок забродит и превратится в вино, и напоил тем вином вождей и старейшин кентиога. Поил их шесть дней и шесть ночей, а после этого упрямые строптивцы покорились, признали Одисса богом и вступили в союз с другими племенами. Вот об этом вспомнил Дженнак и поднялся в горы не с оружием, а с бочками доброго аталийского вина. Напоил горцев до изумления, и всего-то через пару дней признали они Дженнака великим вождем и своим благодетелем.

Были бы здесь те горцы, забрались бы на утес без крюков и веревок! - подумалось ему. Изломщики все же лесные жители и не так искусны в восхождениях на скалы. Но ничего, парни крепкие, залезут! А уж тогда... При всех отличиях горного племени и изломщиков имелось между ними сходство: выпить любили и привечали гостей от всей души, но в битве превращались в ягуаров.

Он посмотрел вниз, но ничего не увидел в темноте. Где-то под ним качали волны лодки и баркасы с сотнями людей, но ни звука оттуда не слышалось, ни лязга металла, ни скрипа сапог, ни шороха, ни вздоха. Изломщики были прирожденными воинами - наверное, лучшими в Азайе, да и в Риканне, пожалуй, тоже. Бихара предпочитали с ними не встречаться. Тасситов, храбрых и искусных всадников, номады резали в своей пустыне как овец, а с взломщиками драться опасались.

Нащупав очередной крюк, Дженнак подтянулся, упираясь в скалу ногами, встал прочно на железный стержень и закрыл глаза. Он был уже на трети пути до вершины, и снизу его не видели - самое время обратиться к своему магическому дару и немного полетать. Впрочем, летать по-настоящему, как птица, он не умел, мог лишь притормозить падение или зависнуть над землей, а при подъеме вверх мог двигаться нечеловечески быстро, увереннее и стремительнее, чем лесная белка. Но этого искусства, которым Дженнак овладел в последние десятилетия, показывать взломщикам не стоило. С чудесами надо поосторожнее, ведь люди, поглядев на них, молвят, как правнук Берлага: ты, Жакар, колдун, ты-то залезешь на скалу, а никакой ловкач за тобой не поднимется!

Тело вдруг сделалось легким, точно пушинка с грудки керравао. Теперь он подтягивался вверх, хватаясь за стержни пальцами, двигался со скоростью, недоступной скалолазам, в самом деле почти летел. Крючья удалось забить почти до основания стены, которая продолжала утес, соединяя две пирамиды. Последние крючья Дженнак вгонял сам, в темноте, два дня назад, повиснув над пропастью и орудуя увесистым молотком. Над его головой снова и снова проносились снаряды, начиненные перенаром; одни перелетали стену и взрывались во дворе, другие били в каменную кладку, и тогда на плечи Дженнака сыпались пыль и мелкие осколки. Разрушить стену снаряды не могли, но грохот производили изрядный, а заодно держали оборонявшихся в напряжении. Наконец сотни две аситов, вооруженных карабинами, открыли со стены огонь, целясь в баркасы и хлопотавших у метателей изломщиков. Накрапывал дождь, было темно, стрелки палили в ответ на огненные вспышки, и никто из защитников не мог вообразить, что на скале под ними висит человек с молотком и десятком крючьев. Дженнак успел забить их до зари и благополучно спустился к холодным байхольским водам. Затем, в Дни Паука и Камня, изломшики не проявляли активности, и враг успокоился. Все выглядело так, словно нападающие убедились в бесцельности бомбардировки с озера, что было ясно всякому, кто смыслил в военных делах. Чтобы нанести ущерб цитадели, был нужен броненосец с мощными метателями, а не полудюжина баркасов.

Добравшись до основания стены, Дженнак потянул за веревку, поднял три привязанных к ней каната и закрепил их на крюках. Канаты тут же натянулись, потом задергались - изломщики полезли на скалу. Теперь снизу доносился шорох, но едва слышный - это подошвы сапог терлись о камень и скрипела кожаная амуниция. Прислушавшись и решив, что звуки слишком слабые и на стене незаметны, Дженнак продолжил восхождение. Стена возносилась над ним примерно на тридцать локтей, но не являлась серьезным препятствием: кладка давала опору для пальцев, и его заботил не столько подъем, сколько состояние небес. Над Байхолом, скрывая луну, ходили тучи; было бы неплохо, если бы светлый лунный лик так и остался за этой завесой.

Он быстро преодолел стену, распластался на гладких каменных плитах и завертел головой, высматривая часовых. Стена соединяла нижние уступы двух массивных пирамид, стоявших над берегом; третья, обращенная к городу, находилась в четверти полета стрелы. Дженнак разглядел крепостные метатели на ее ярусах, но на ближних пирамидах их не было - аситы считали, что с озера крепость неприступна. Зато обнаружились часовые, по одному на каждой пирамиде.

В темной пропасти раздался едва слышный шорох, затем над краем стены поднялась голова. Дженнак различал только неясные контуры, лохмы волос, перевязанных лентой, усы, растрепанную бороду и торчавшую над плечом рукоять клинка. За головой появились руки, пахнуло «горлодером», и старый Обух выполз на стену.

   - Возьмешь часового. Вот того, - прошептал Дженнак.