Взята

           Оно большое, место последнего упокоения семьи, и его скоро нужно будет расширить. Стены уже заполнены.

          Я иду к самому свежему, к моему отцу. Я отслеживаю даты. Он умер молодым, ему было чуть за пятьдесят. Он не был злым человеком, по крайней мере, по отношению к нам, но он был слаб.

          Избиения палками не начинались до тех пор, пока Люсинда не появилась в нашей жизни. Она объявила себя сторонником дисциплины — по крайней мере, моим сторонником дисциплины. Клянусь, как бы это ни было отвратительно, она получила от этого удовольствие.

          Я терпел ее гнев весь свой семнадцатый год. Я был мужчиной, и все же я терпел ее наказания до тех пор, пока не смог вынести еще одной минуты ее ненависти.

          Я помню, как в последний раз она приказала мне раздеться. Я помню свою ярость. Той ночью я сломал ее проклятую трость пополам и потащил ее к столбу для порки.

          Никогда больше она не поднимала на меня палец, не повышала на меня голос и не осмеливалась ослушаться меня.

          До сих пор нет.

          Я думаю о своей матери. Мне было два года, когда она умерла, но я помню, что она была доброй и нежной. Я помню, как любил ее.

          Я не понимаю, как Люсинда могла так сильно отличаться от моей матери. У них общая кровь, и все же они похожи как день и ночь.

         Воспоминание о отметинах на Хелене заставляет меня вспомнить времена, когда нас заставляли смотреть, как Люсинда наказывает последнюю Девочку Уиллоу, Либби. То, что она пережила от рук Люсинды, вызывает у меня отвращение. Но что делает меня неудачником, так это то, что мой отец был слишком слаб, чтобы остановить это, хотя я знаю, что по-своему он любил Либби Уиллоу.

          Может быть, именно поэтому Люсинда так сильно ненавидела ее и так жестоко наказывала.

          Я должен быть осторожен с Хеленой. Я не могу позволить Люсинде сделать с ней то, что она сделала с Либби. У меня нет никакого интереса быть ее спасителем, но я буду тем, кто сломит ее, а не Люсинда.

          Я делаю шаг вправо, к следующему имени, высеченному на черном мраморе. К тамошним датам.

          Тимоти Скафони. Старше меня на тринадцать минут. Он прожил три дня. Моя мать думала, что проклятие было снято, и в некотором смысле так оно и было. У нее были близнецы — других близнецов в роду Скафони не было, — и я выжил.

          Рядом с надгробием моего брата стоит надгробие моей матери, Саманты. Я стряхиваю пыль с камня и протираю гравировку с ее именем. Прошло много времени с тех пор, как она умерла.

         Я беру три свечи, лежащие рядом, зажигаю их и ставлю перед каждым из маркеров. Затем, не произнеся ни слова молитвы, я выхожу из мавзолея и направляюсь к дому.