Взята

Шестая глава

Себастьян

Я возвращаюсь домой при почти розовом сиянии. Закаты в это время года просто потрясающие. Мне нужно было быть в Венеции как раз для встречи, и время было подходящее. Я должен был уйти от нее, пока не сделал что-нибудь опрометчивое. Но мое отсутствие не помешало этому единственному слову, ее обвинению, крутиться в моей голове снова, снова и снова.

          Изнасиловать.

          Хотя так ли уж необычно для нее употреблять это слово? Я знаю, на что способна семья Скафони.

          «Что ты собираешься делать?» - снова спрашивает голос в моей голове.

          Я не отвечаю на этот вопрос. Вместо этого я отвлекаюсь на то, что мой брат уже сделал бы, если бы стоял на моем месте. Я знаю, что это отговорка лишь отвлекающий маневр. Я просто обманываю себя.

У него еще будет шанс. У обоих будет.

          Я грубо отгоняю эту мысль. До этого еще есть время. Прежде чем я передам им ее.

          Я чувствую себя старше своих двадцати восьми лет. Я был главой этой семьи в течение десяти лет. Я достиг совершеннолетия через много лет после смерти моего отца, и я знаю свои обязанности. Я знаю, чего мне это будет стоить, если не смогу продолжить традицию. Каким бы архаичным оно ни было, в этом проклятии есть доля правды. Тень семейного мавзолея на дальнем расстоянии от дома служит постоянным напоминанием.

          Реми, смотритель дома и человек, которому я доверяю, встречает меня на причале, когда я выхожу из лодки. Он старше, ему под шестьдесят, и он работает на мою семью дольше, чем я живу. Он берется за веревки, и мгновение спустя лодка закреплена.

          — Как здесь обстоят дела?

          По его лицу я вижу, что что-то не так.

          — Доктор пришел и ушел.

          Реми знает о делах Девушки Уиллоу. Хелена будет его секунданткой.

          — Что это значит? - я толкаю.

          — Девушка все еще в своей комнате. Никакой еды наверх не присылали. Никакой воды. Ничего с обеда.

          — И она не спустилась вниз?

          — Миссис Скафони запретила кому бы то ни было входить и, я полагаю, выходить.

          Я прищуриваю глаза, делаю медленный вдох: — Спасибо тебе, Реми.

          Он кивает, как всегда элегантно, и я направляюсь к дому.

          В большинстве комнат на первом этаже горит свет, но я не вижу никого из своей семьи, когда поднимаюсь прямо по лестнице в комнату Хелены.

          Я не стучу, а открываю ее и нахожу ее лежащей на кровати на животе, голой. Я знаю, что ее руки связаны, потому что ей неудобно держать их вот так над головой.

Она не шевелится, и я предполагаю, что она спит. Ее волосы растрепаны, закрывают руки и большую часть спины, но когда я подхожу ближе, я вижу отметины на ее заднице.

          Я иду к ней, изучаю каждую из девяти тростей. Девять ударов. Девять гребаных ударов.

          Я этого не просил. Не так, как сейчас.

          Но я знал, что Люсинда не проявит милосердия, не так ли? Ее ненависть к девочкам Уиллоу превосходит всю нашу. Я знаю почему, по крайней мере частично. Я был свидетелем всего этого, когда здесь была последняя.

          И все же, это?

          Я не оправдываю этого. С Люсиндой нужно будет разобраться.

          Я сажусь на край кровати. Хелена шевелится, когда я протягиваю руку, чтобы развязать ее. Она издает стон и опускает руки, поворачивается на бок и вздрагивает. Она снова ложится на живот.

Она убирает волосы с лица. Оно опухло от слез, и когда я встречаюсь с ее темным взглядом, то, что я вижу внутри, заставляет мою челюсть сжаться, а руки снова сжаться в кулаки.

          — Ты мой единственный союзник в этом доме? - спрашивает она, вытирая лицо, заставляя себя перевернуться на бок, подавляя боль, - Тогда что я буду делать, когда мои враги нанесут удар?

          Я встаю, иду в ванную. Включаю холодную воду и смачиваю полотенце, затем возвращаюсь в спальню.

          — Повернись на живот.

          — Зачем? Для большего? Или чтобы ты мог поглазеть?

          — Это охладит их, - она фыркает.

          — Повернись на живот, Хелена.

          — Уже не Девочка Уиллоу? Не милая?

          Я встречаюсь с ней взглядом.

          — Я этого не просил.

          — Нет? Это не то, что сказала твоя мать.

          — Я не приказывал бить палками. Не так, как сейчас.

          — Не так? - спрашивает она. Она отворачивает лицо, как будто ей неловко.

          Я вижу, как кожа на ее лбу складывается, когда она вытирает лицо тыльной стороной ладони. Она переворачивается на живот, и я кладу прохладное полотенце на ее ягодицы в красную полоску.

          — Тогда что, например? Что именно ты приказал?

          — Один удар. Самое большее, два. Не девять.

          — Один удар. Самое большее, два. Так небрежно относишься к избиению женщины.

          Я чувствую, как мои губы сжимаются в линию, но она права, не так ли? Девять ударов, как бы я это назвал?

          Я вижу поднос с едой, который был раньше, подхожу к нему, наливаю стакан воды и несу его обратно к кровати.

          — Вот.

          Она смотрит на него, потом на меня и приподнимается, чтобы взять стакан.

          Она не позволяет мне помочь ей выпить его. Она делает глоток и отдает его обратно.

          — Ты голодна?

          — Я просто хочу побыть одна, - она опускает голову, закрывает глаза.

          — Хелена...

          — Просто оставь меня в покое! - огрызается она, поднимая голову и свирепо глядя на меня, - Ты не можешь дать мне этого? Одна ночь. Через одну ночь после этого. Пожалуйста, - ее голос срывается, и я вижу, как ее лицо морщится, прежде чем она отворачивается от меня. Я проглатываю комок в горле, когда слушаю, как она тихо всхлипывает.

          Я встаю.

          — Я распоряжусь, чтобы наверх прислали немного еды. И что-нибудь от боли тоже.

          Она не отвечает, и я, наверное, не знаю, что бы она сказала. Я оставляю ее в покое, как она просила, и удостоверяюсь, что кто-нибудь принесет ей ужин, прежде чем обнаружу, что моя семья собралась за столом снаружи. Моя мачеха сидит в моем кресле во главе стола.

          Когда я прихожу туда, она ухмыляется, небрежно потягивая шампанское. Итан тоже. Грегори, как обычно, непроницаем.

          — Люсинда.

          Они все поворачиваются ко мне, и все, что она видит на моем лице, стирает эту улыбку с ее лица. Она встает, садится на свой стул в конце стола.

          — Сынок, - говорит она, как только садится, зная, как я ненавижу, когда она называет меня своим сыном, потому что я им не являюсь, - Налей мне еще шампанского, - она протягивает свой бокал.

          Я подхожу к столу, беру бутылку и наливаю: — Что ты празднуешь?

          — Нашу новую девочку Уиллоу, - она поднимает свой бокал и делает большой глоток.

          Я хватаю ее за горло, и Итан вскакивает на ноги мгновением позже, когда она проливает свой наполненный бокал шампанского ему на колени в тот момент, когда я обнимаю ее.