Темный полдень

— Луншӧрика… — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучала какая-то отрешённая нота, как будто она вспоминала что-то далёкое. — Волосы что золото, глаза как небо. В яркий полдень по полю идет, за порядком смотрит. Узьышт, Луншӧрика, восьт синъястӧ (Проснись, Луншорика, открой глаза.).

Её слова текли, как мелодия, и я слушала, завороженная, не понимая смысла, но чувствуя, что за ними скрывается что-то большее, чем просто комплименты. А она продолжала гладить мои волосы, её пальцы двигались уверенно и мягко, как будто она сама была частью этого странного ритма, будто читала меня, как книгу, которую я не могла прочесть сама.

Ее голос, движения, аромат чая в котором распустился невероятной красоты синий цветок василька, гипнотизировали меня, заставляя слушать.

— Хорошая ты пара ему, — внезапно сказала она, и эти слова словно вывели меня из транса.

— Что? — переспросила я, тряхнув головой, чувствуя, как волосы мягко бьют по щекам, и удивлённо огляделась, пытаясь понять, о ком или о чем именно она говорила. Мои волосы оказались идеально расчёсанными и сверкали на солнечном свету, как будто их только что тщательно уложили перед зеркалом.

— Сила к силе идет, сила силу дополняет, — женщина поднялась. — Многие хотят силу подчинить, но сила идет к тем, кто ее уважает.

Я только сейчас заметила, как сильно ее глаза напоминали глаза Дмитрия — яркие, зеленые, словно вышедшие из лесной чащи. Глаза леса. Видимо они с Хворостовым действительно были в родстве, причем весьма близком.

— Он не меня любит, — грустно покачала я головой. — Он другую….

Надежда вскочила и зашипела кошкой. Это было так неожиданно, что я даже вздрогнула.

— Ёма! Ёма она! Обычаев не чтит, старших не уважает! Нет ей хода в нашу семью!

— Надежда… — я постаралась говорить как можно мягче, подняв руки в примирительном жесте, чтобы немного успокоить разгневанную женщину. Её резкая реакция застала меня врасплох, и в тот момент, когда она вскочила, я невольно отступила на шаг, ощущая, как вспыхивает напряжение между нами, словно натянутая до предела струна.

Её глаза, зелёные и холодные, сверкали, как у лесного хищника, а всё её тело будто излучало гнев, который был для неё естественен, как для волка — вой. В этот момент она казалась не той заботливой женщиной, что только что заваривала мне чай, а чем-то древним, полным ярости, словно воплощённым лесным духом.

Вот блин!

— Чай пей, — успокоилась Надежда так же внезапно, как и разозлилась. Видимо быстрые перепады настроения были характерной чертой этой семьи. — Воду слушай.

Она ушла, не сказав больше ни слова, словно все еще злясь на меня за упоминание Натальи. Вот уж воистину сериал сельского масштаба.

Но за всей этой кутерьмой я совершенно забыла осторожно узнать, что Надежда думает о волках и том, что происходит в селе. За что и материла себя на разный лад, снова и снова рассматривая фотографии на стареньком ноутбуке, под свист ветра за окном и мощные раскаты грома.

Внезапно погасший свет, заставил меня поднять голову от экрана.

— Да твою ж то мать… — я снова отпила еще горячий чай и потерла виски, всматриваясь в изображение куколки, обмазанной странной жидкостью. Я до сих пор помнила запах этой субстанции — сладковатый, тлетворный, липкий, как кровь. Да, кровь точно присутствовала в составе, но было и что-то еще.

Меня передёрнуло от омерзения, и я вновь попыталась сосредоточиться, увеличивая изображение до максимально возможного. На экране проступали мелкие детали: изломанные конечности куклы, глубокие царапины на её поверхности, словно кто-то долго и яростно вонзал в неё острые предметы. Нечёткие пятна субстанции покрывали её неровным слоем, как раны, сверкавшие в тусклом свете монитора.

Удар грома прямо над крышей дома заставил меня вздрогнуть. По коже прошелся холодок, словно кто-то или что-то чуть приоткрыло окна, однако в тусклом свете монитора, я видела, что все окна и двери оставались плотно закрытыми.

Сейчас символ на камне был как на ладони — четкие, гармоничные линии, выбитые с такой точностью, что казалось, будто их создатель в совершенстве владел древним искусством резьбы по камню. Но эти добавочные линии, кривые и ломанные, словно чужеродные сущности, что расползлись по его поверхности, делали всё изображение жутким и уродливым. Черно-красное вещество, нанесённое поверх старого рисунка, как будто пыталось поглотить его, искажая первоначальный смысл.

И в этих новых, отталкивающих чертах была своя холодная точность — каждый штрих, каждый изгиб был нарисован намеренно. Не просто бессмысленные каракули, а тщательно продуманные, искривляющие исходную гармонию, превращающие её в что-то зловещее. Казалось, что тот, кто добавлял эти штрихи, точно знал, какой эффект они вызовут у того, кто на это посмотрит.

Я вглядывалась в символ, и в голове роились смутные образы, которые не желали складываться в единую картину. Пальцы, сжимавшие кружку с чаем, дрожали, и я инстинктивно старалась согреться, прижимаясь к теплу напитка, но жуть, исходящая от изображения, казалось, пронизывала меня до костей, вытягивая тепло из тела. В какой-то момент мне показалось, что темные черты, нанесённые поверх символа, начали едва заметно мерцать на экране, словно что-то, что смотрит на меня с обратной стороны монитора.

Я моргнула, разрывая контакт с изображением, и на мгновение комната вновь погрузилась в темноту, заполненную завываниями ветра и глухим рокотом грозы.

Закрыла ноутбук, понимая, что меня начинает трясти от жути. Что за люди делали подобные вещи? И зачем? Или я сама себя накручиваю?

Но если бы моя нога вчера попала в ловушку…. От нее осталось бы одно воспоминание. Знал ли об этом Дима? Может именно из-за этого он запретил мне ходить в лес?

Я положила голову на подушку, закрывая глаза и вслушиваясь в шум грозы — шум неистовства дикой стихии. Мое сознание медленно проваливалось в сон, мысли ускользали, точно вода сквозь песок.

Кто-то нежно коснулся моего лица, едва заметно, почти не ощутимо. Но мне было все равно. Гроза убаюкивала, ветер казался далекой колыбельной, странной музыкой, зовущей к себе. Аромат чая Надежды дарил спокойствие, уверенность в том, что все будет хорошо.

— Айна…. — кто-то прошептал имя, с такой скрытой нежностью и страстью, что внутри разлилось тепло. Руки, сильные, мощные, обняли за плечи, прижали к себе. Губы коснулись моих губ, бережно, затем более уверенно сильно, словно пробовали на вкус.

Гроза продолжала бушевать за окном, молнии разрывали темноту, но внутри меня всё было наполнено странным покоем, почти забвением. Ветер завывал, но он казался шёпотом, шёпотом его голоса, шепчущего моё имя снова и снова. В каждом звуке была скрытая нежность, страсть, которую я давно не чувствовала, не позволяла себе ощущать.

Губы скользнули по моей щеке, коснулись мочки уха, горячее дыхание обжигало кожу, и в этом моменте всё казалось настоящим — его запах, его прикосновения, ощущение того, что я не одна. Я хотела повернуться к нему, взглянуть в глаза, но тело было тяжёлым, словно парализованным от усталости и тепла. В какой-то момент мне даже показалось, что я чувствую, как его пальцы вплетаются в мои волосы, аккуратно, как это делала Надежда, но более властно, требовательно.

Он коснулся груди, вызывая жар, ответный отклик. Мое тело само следовало за этими руками — такими опытными, такими знающими.

— Айна… — горячий шепот около уха.