Скиталец

Черт. Зажмурив глаза, она прислонилась головой к стене. Я могу это сделать. Ронин сказал, что эта штука способна нанести удар даже по ботам.

Если бы она могла хотя бы попасть в эту штуку, у нее был бы шанс выбежать через парадную дверь и спрятаться где-нибудь еще, пока Ронин не вернется. Это означало, что она должна была увидеть это. Как только она щелкнет выключателем, у нее будет всего секунда, чтобы прицелиться и выстрелить. Пока кресло не сдвинули с места, она точно знала, где находится стул, знала, куда направить пистолет…

Каждый шаг вниз по лестнице был мучительным, ее легкие горели от напряжения, она старалась не дышать. Ковер смягчал ее шаги, но она осторожно распределяла свой вес, зная, что малейший скрип выдаст ее.

Она сфокусировала взгляд на тени там, где должен был находиться стул, бросив взгляд в сторону только для того, чтобы заметить едва заметный белый огонек выключателя на ближайшей стене.

Я могу это сделать.

Лара включила свет и спрыгнула на нижнюю ступеньку лестницы. Она вскинула винтовку, прижала приклад к плечу и направила дуло на фигуру в кресле. Она нажала на спусковой крючок.

Звук был похож на раскат грома, заполнивший всю комнату, и неожиданная отдача винтовки чуть не вывела ее из равновесия. Она не стала терять времени; она развернулась и побежала к входной двери.

Что-то глухо стукнуло и заскрежетало позади нее. Чья-то рука сомкнулась вокруг ее лодыжки, резко остановив движение. Винтовка выскользнула у нее из рук, когда она упала, с грохотом ударившись об пол в нескольких футах от нее. Крича, она вцепилась в половицы и дико пнула существо позади себя, пытаясь достать пистолет. Существо схватило ее за другую лодыжку и оттащило назад. Ее безразмерная рубашка сбилась вокруг талии, обнажая ее.

Мир закружился, когда Лара перевернулась на спину. Бот навис над ней, прижимая руку к груди, чтобы удержать ее.

Его одежда почернела и была изодрана в клочья. Обожженная, расплавленная кожа прилипла к обнаженному металлу. От него слабо пахло горелой резиной. Металлическое лицо сменилось чем-то, что могло бы быть человеческим выражением, если бы на нем была кожа, но его зубы были сжаты в оскале скелета за маленькими пластинками, которые должны были бы шевелить его губы. Боты с таким металлическим лицом были только у железноголовых.

Ее страх перерос в ужас. Если бы он хотел убить ее, это было бы одно дело; это было бы сделано быстро. Но то, как он был навис над ней, то, как он прижимал ее к земле…

— Лара, — сказало оно.

Лицо Военачальника вспыхнуло перед ее мысленным взором. Она билась под удерживавшей ее нечеловеческой хваткой, пинала и шлепала, не обращая внимания на боль, когда ударялась о твердое тело.

— Лара, — снова сказал бот, и его голос проник сквозь ее ужас.

Она замерла. Голос бота был точь-в-точь как у Ронина. Тяжело дыша, она посмотрела ему в лицо. Один из его глаз был поврежден, в глазнице застрял зазубренный кусок металла в форме диска. Другой был знакомого оттенка зеленого.

— Ронин? — прохрипела она.

— Кто же еще это может быть?

— Я думала, ты ебаный железноголовый! — ее ужас утих, сменившись ужасом, когда ее осенило осознание. — О Боже мой! Что с тобой случилось? Больно?

Она подняла руки, чтобы коснуться его лица, но он отвернулся прежде, чем она прикоснулась к нему.

— Прямо сейчас я почти ничего не чувствую.

Лара положила руки ему на щеки. Он потянулся, чтобы убрать их, но остановился, когда она сказала:

— Не надо, — его металл был теплым под ее ладонями.

— Я вижу страх в твоих глазах, — сказал он. — Тебе не обязательно смотреть на это.

— Я думала, ты один из них. Если бы я знала, что это ты… Я бы никогда не боялась тебя, Ронин, — еще одно осознание поразило ее, на этот раз ударом в живот. — Я в тебя стреляла? О, черт!

— Ты промахнулась, — его губы изогнулись в подобии улыбки. — Как-нибудь поговорим об этом. Ты ужасный стрелок.

— Не похоже, что я когда-либо раньше стреляла из винтовки. Боже, ты дерьмово выглядишь! Что случилось? — она осторожно провела большим пальцем по диску, торчащему из его глаза; диск не сдвинулся с места. Ее глаза, и без того щиплющие, затуманились.

— Ловушка, — он положил руку ей на лицо, вытирая слезу с ее щеки голым металлическим пальцем. — Почему ты плачешь?

— Посмотри на себя, — она опустила глаза, оглядывая его изуродованную грудь, почерневший металл его рук, торчащие из него куски шрапнели.

Одна металлическая бровь опустилась — другая не могла пошевелиться — и он, казалось, нахмурился. Он мягко отвел ее руку от своего лица и отстранился. Он дополз до лестницы, волоча за собой правую ногу, и, ухватившись за перила, поднялся на ноги.

Лара вскочила и поспешила к нему.

— Позволь мне помочь.

— Нет. Я сам справлюсь.

— Черт возьми, Ронин. Позволь мне хотя бы вытащить эту дрянь из твоей ноги, — от беспомощности у нее остался кислый привкус во рту.

— Прошел восемнадцать миль с этой дрянью в ноге. Могу пройти еще немного.

— Почему ты такой чертовски упрямый? — она прошла мимо него и присела на ступеньки, оказавшись на уровне его глаз. — Позволь мне помочь.

— Я просто такой, какой я есть, — Ронин выпрямился, раскинув обожженные руки в стороны. — Посмотри на меня.

— О чем ты говоришь?

— Не притворяйся, что я когда-либо был или буду человеком. Я просто напоминание обо всем, что ты ненавидишь.

Она уставилась на него, не веря своим ушам. Почему он так себя ведет? Что она сказала, чтобы вывести его из себя на этот раз?

— Я не ненавижу тебя. И, конечно, ты не человек. В любом случае, это сильно преувеличено. Ты Ронин.

— Я видел выражение твоего лица. Ты не можешь смотреть на меня, и я не могу винить тебя за это.

— Ты думаешь, это из-за этого? Серьезно? Я была в ужасе за тебя!

— Какая у тебя должна быть причина ужасаться за меня?

— Я знаю, ты называешь это дезактивацией, а не смертью, но… ты выглядишь так, будто был чертовски близок к этому. Может, ты и крепче меня, но тебя все равно может взорвать.

— Это повреждение в основном поверхностное. Я… переносил и худшее, — он опустил взгляд, выражение его лица было нейтральным. — Могло быть хуже. Тебе не нужно лить слезы из-за меня. Я здесь. Я сказал тебе, что вернусь, и вот я здесь.

Ее глаза все равно горели.

— Но ты мог и не вернуться, — сердито сказала она и бросилась к нему, обхватив руками его торс. Он пошатнулся, но она держала крепко. Не обращая внимания на запах, она сосредоточилась на его твердости, его жаре.

Поскольку большая часть его кожи исчезла, способность Ронина регистрировать прикосновения была ограничена — необработанными данными, немногим превышающими базовые показания давления и расчетную температуру. Несмотря на это, объятия Лары были теплыми и сильными. Это был жест не страха или неуверенности, а облегчения. Она обняла его так, словно у нее, возможно, никогда не будет другого шанса, словно она никогда не собиралась его отпускать, и она была права, говоря, что он мог никогда не вернуться.

Как он мог быть настолько слеп к тому, через что заставил ее пройти, когда оставил ее вот так?