Скиталец

Его внимание переместилось на короткие рыжие волосы между ее ног. Что, если он прикоснется к ней ртом?

За годы, прошедшие с момента его реактивации, Ронин спаривался крайне редко. В этом было удовольствие. Жажда. И дважды он пересекался с Белой пустотой. Никогда не более чем на секунду или две, но это происходило. Прекращение всех процессов, всех вводимых данных, за исключением интенсивного, мимолетного взрыва удовлетворения.

То, как тело Лары обвилось вокруг него, жадно принимало его внутрь, каждое ее движение — она посылала через него электрические волны. Лара привела его в Белую пустоту, перекинула через порог и оставила дрейфовать, осознавая только ощущение своего тела и ошеломляющее наслаждение, которое она ему дарила.

Не было ни комнаты, ни кровати, ни звуков, кроме ее — ее стонов, ее сердцебиения, ее прерывистого дыхания. Ни Военачальника, ни Шайенна, ни Пыли. Только это Белое пространство, эта пустота, которая должна быть заполнена ею.

Он потерял почти десять секунд, когда его функции вернулись в норму.

Его член снова напрягся. Почему бы не разбудить ее? Время было. Время чтобы отдохнуть, как нужно, время, чтобы составить планы. Она отдалась ему, и он растворился в ней; их совокупление заставило его желать большего.

Она только что потеряла свою сестру.

Образы Табиты вышли на первый план. Каким-то образом он удержался от того, чтобы наложить лицо Лары на тело ее сестры. Ее жизнь могла оборваться в одно мгновение…

Лара отдалась ему ради утешения. Чтобы отвлечься от своей боли, пока их тела были переплетены.

Он не мог заставить себя разбудить ее. Не мог быть таким эгоистом.

Ронин убрал руку, положив ее поверх одеяла между ними. Его желание к ней не уменьшилось, но то, что они сделали, не было признаком более глубокой эмоциональной связи; она нуждалась, и он обеспечил ее утешением. Не было никакой гарантии, что она захочет его снова. Не было гарантии, что она не пожалеет об этом, когда проснется.

Он был один так долго, что это не должно было иметь значения. В конечном счете, ее чувства к нему были не важны. Не так ли? Почему мысль о том, что она отвергнет его, была такой тревожной? Почему он жаждал большего?

Он сел, оптика потеряла фокусировку, когда его процессоры обратились внутрь.

Что, если она была права? Что, если боты не были по-настоящему живыми? То, что он чувствовал, когда был с ней, независимо от того, чем они занимались, — неужели так всегда чувствовали себя люди? Эти эмоции не могли быть единственным критерием жизни…

Так почему же его существование до появления Лары казалось таким приглушенным по сравнению с этим?

Это… о том, что ты испытываешь в это время, понимаешь? О радости, которую ты находишь…

Кровать скрипнула, и одеяло зашуршало. Он перевел оптику на Лару. Она лежала на боку, подтянув колени. Одна ее рука была вытянута, пальцы находились всего в нескольких дюймах от его бедра, как будто она тянулась к тому месту, где он был мгновение назад.

Он выскользнул из кровати и открыл сундук ровно настолько, чтобы вытащить одно из запасных одеял, лежавших внутри, осторожно, чтобы не рассыпать инструменты по полу. Выключив свет, он лег рядом с Ларой, укрыв их одеялом, и притянул ее тело к своему. Она глубоко вздохнула и обвила руками его торс, закинув ногу ему на бедро.

Ее тепло проникало в него, постепенно усиливаясь благодаря утеплителю из одеяла. Долгое время он смотрел, как она спит. Затем он тоже закрыл глаза, выключив свою оптику. Только ощущение ее кожи на своей, мирные звуки ее дыхания и ровное сердцебиение были крошечным шагом к Белой пустоте.

На данный момент этого было достаточно.