Страница 45 из 87
Боже, я обожала эти булочки. Поскольку я отказывала себе в аппетитных конфетках за дверью, я намазала ещё две булочки джемом, добавила засахаренных пеканов, которые нашла в стеклянной ёмкости рядом (нешуточная эйфория от сладостей) и понесла тарелку с собой наверх, чтобы удалиться ко сну пораньше, за запертой дверью, и решить, что я буду делать, когда наступит утро.
Остаться?
Или уехать?
Сто. Пятьдесят. Миллионов.
Возможно, далёкая племянница Кэмеронов с семейными корнями в этом городе. Та ускользающая штука, которой я жаждала всю свою жизнь — дом.
Обхаживаемая. А не погоняемая.
И если кто-то хотел моей смерти, потому что я наследница Кэмеронов, то нет никаких гарантий, что в отъезде мне будет безопаснее. Возможно, это просто сделает меня лёгкой добычей в провинциальной Индиане, где я буду одна в студии с хлипкими стенами. В конце концов, мой поджигатель был там, не в Луизиане — хотя можно допустить, что этот человек мог приехать в Индиану с юга. Многоквартирное здание можно поджечь так же легко, как и дом. Здесь у меня хотя бы есть телохранители и крепость, которая, по словам мистера Бальфура, каким-то чудом являлась неприкосновенной.
В сумерках я вышла на балкон, чтобы понаблюдать за сменой охранников, затем Девлин прошёл мимо по дороге к гаражу. Я посмотрела на всех троих, гадая, когда это я превратилась в такой комок похоти, что наличие нескольких вариантов для моей постели и сопротивление им казалось практикой бесполезного самоистязания. Когда Девлин поднял взгляд на меня, с безошибочно читаемым приглашением в глазах, я попросила его выпустить Руфуса, небрежно кивнула и вернулась внутрь, чтобы обжираться единственными сладостями, которые я готова была себе позволить. Я ненавидела чувствовать утрату контроля и решительно настроилась вернуть себе господство над своими блудными мыслями.
Итак, настроившись на целибат до восстановления моей привычной компетентности и спокойствия, я провела ещё одну ночь под укрывающей и якобы «совершенно безопасной» крышей поместья Кэмерон, быстро уступив сну, где меня так же быстро охватили кошмары о пожарах и смертоносных лезвиях, грохочущих барабанах и ритмичных напевах, дверях, которые не открывались и не давали выхода, и о портретах в тёмных комнатах, которые смотрели со злобным намерением.
***
В девять утра четверга я стояла на первом этаже особняка, у входа в траурное северо-западное крыло, заглядывая во тьму запретного коридора. Приняв душ, одевшись и проводив Руфуса на развилку его хлебного дерева (без свежих жертв), я всё ещё располагала двумя часами до прибытия мистера Лагерти.
Я понятия не имела, почему меня так интриговало заброшенное крыло, но после завтрака, ни капли не приблизившись к решению «уехать или остаться» (кого я дурачила — я не уеду, это приравнивалось бы к бегству), я обнаружила себя у входа, с фонариком руке, не имея сознательного понимания, что я сделала выбор прийти сюда, словно обездоленное крыло особняка приманило меня сюда подсознательной песнью сирены.
Когда я сделала первый шаг в коридор, меня удивил прохладный порыв сквозняка. Этот коридор ощущался значительно холоднее, чем остальная часть особняка. Я гадала, может, они настроили кондиционеры в повреждённом крыле на более низкую температуру, надеясь ослабить едкий запах дыма. Расправив плечи, я пошла по коридору, светя лучом фонарика вверх, вниз и всюду по сторонам.
Миновав около десятка закрытых дверей, я обернулась назад и с изумлением увидела, что точка света у входа сделалась крохотной как в кукольном доме, как будто я прошла почти километр. Я не утруждала себя попытками открывать двери; теперь же, поддавшись любопытству, я повернула ручку ближайшей и надавила. Та не поддалась, и боясь повторения инцидента с той загадочной дверью в комнате портретов, я толкнула её плечом, и та открылась так легко, что я потеряла равновесие, полетела головой вперёд и грохнулась коленями на опасно обугленные половицы. Медленно, осторожно я поползла назад и выдохнула с облегчением, когда вернулась в коридор. Прислонившись к косяку, я посветила фонариком в комнату.
Сильно обгоревшая детская с ветхими, просевшими, обугленными стульями, комодами, колыбелькой и приставными столиками, без окон. Жутко — комната для маленького ребёнка, но без окон. Она располагалась на внутренней стороне, ощущалась тёмной и удушающей как гроб. Я твёрдо считала, что все вещи, касающиеся детей, должны быть яркими, воздушными и чистыми, с множеством окон и свежего воздуха. Я бы выбрала под детскую буквально любую другую комнату особняка, и будь это мои дети, они бы спали рядом со мной. Поднявшись на ноги, я закрыла дверь и пошла дальше. Я как будто двигалась на автопилоте, словно узнаю место назначения лишь тогда, когда найду его.
Дойдя до конца коридора, я осознала, что ожидала найти дверь, ведущую в башню, которая казалась центром моего помешательства. Вместо этого я нашла изогнутую стену безо всякого видимого входа. Коридор просто заканчивался непроницаемой стеной безо всяких украшений, из камня, посаженного на цементный раствор, от пола вплоть до потолка высотой в четыре с лишним метра.
Зачем крепить к дому башню, в которую нет доступа? Или проход когда-то был открыт, но в поздние годы его заложили камнем? Если так, то почему, и как теперь попасть в башню? Мысленно пересмотрев экстерьер особняка, я осознала, что не видела на северной башне ни одного окна, а также не припоминала дверей. Хотя едва ли моя память была стопроцентной.
Раздражаясь, я прошла вдоль стены вправо, где обнаружила маленькую деревянную дверь с металлическими лентами, спрятанную в тенистой нише под странным углом, на стыке коридора и башни. Петли застонали, когда я толкнула её и посветила внутрь фонариком.
Здесь дом резко сменился с яркого и современного на монотонно-тёмный, плесневелый и антикварный. Исчезли высокие потолки и узорная лепнина. Приветствовавший меня туннель имел потолок из широких досок, такой низкий, что он едва не задевал мою макушку; тёмные панельные стены, липкие от паутины, и полы из грубо отёсанных досок. Он не прерывался окнами или дверьми, не имел освещения, был тесным и провоцировал клаустрофобию. И всё же я ступила внутрь и начала идти.
И идти. И идти.
Такое чувство, будто я прошла больше километра по этому тёмному, изолированному жёлобу, следуя за узким лучом моего фонарика, испытывая дискомфорт, будто узкие, тесные стены могут сомкнуться вокруг меня в любой момент, сокрушить меня в недрах дома, где я буду гнить в забытье. У меня складывалось ощущение спуска по склону, хотя я представить себе не могла, как это возможно в рамках структурной планировки дома, если только я не уходила по туннелю под землю.
Наконец, коридор расположил меня перед дверью, похожей на ту, через которую я вошла — тоже узкая и с железными лентами. Однако эта была сделана из чрезвычайно отполированного дуба, и поверхность её, обнесённая рамой с замысловатыми узловатыми узорами, была покрыта резными трискелионами и семиконечными звёздами. Арка над ней, выполненная из такой же глянцевой древесины, в самой высокой своей точке имела семиконечную звезду, а повыше скопление неразборчивых символов. Дверной ручки не было, так что я прижала ладони и аккуратно толкнула, не желая опять валиться головой вперёд в… Кто знал? На данном этапе своего обескураживающего путешествия я бы не удивилась, обнаружив по ту сторону потайной погреб или темницу.
Вместо этого я нашла колониальную кухню.
Прислоняясь к косяку, я водила лучом фонарика из стороны в сторону, высоко вверх и вниз. Серые ленты густой паутины цеплялись к потолочным стропилам словно массивные раздувающиеся шторы. Насколько я могла видеть, пауков не было; это была такая комкующаяся, густая паутина, которая могла скопиться лишь за десятки, возможно, даже сотни лет запустения. Простой деревянный стол со стульями стоял перед массивным каменным очагом, в боковых стенках которого располагались две печи для подогрева, выполненные в форме улья. Огромный чёрный котёл свисал с каминного крюка, из него торчали щипцы и железный тостер для печи.(Под тостером здесь подразумевается приспособление типа советской вафельницы, где еда зажимается между двумя маленькими «сковородками» и кладётся прямо на угли, где и жарится, — прим). Тут имелась деревянная рабочая поверхность между двумя высокими шкафами; сковороды с длинными ручками и чайники свисали с крючков на бревне и с глинобитных стен. Я испытала такое чувство, будто провалилась назад во времени, и задрожала, осознав, что стою на пороге изначальной хижины, самого первого дома, что когда-либо был построен на холме Уотч-хилл. Воздух здесь был на удивление свежим, прохладным и сухим, без следа плесневелого запаха из коридора.