Страница 75 из 93
- В Барнауле я был «наивным чукотским юношей» и потому надеялся, что меня услышат и помогут. Для создания авиации нужны люди и главное деньги, много денег, хотя гораздо меньше, чем для постройки очередного самотопа, который морально устарел уже на стадии проектирования. Но даже не это главное. Главное, что деньги, потраченные на постройку самолётов, останутся здесь в России и будут работать на развитие нашей промышленности, а не так как сейчас. Вы поинтересуйтесь какой процент затрат при строительстве какого-нибудь большого корабля на наших верфях приходится на долю российских производителей? Поинтересуйтесь, поинтересуйтесь! Я вам вполне уверенно скажу, что это не более двадцати процентов! Остальные восемьдесят идут на развитие промышленности наших будущих врагов.
Я глянул на недовольно удивлённую физиономию полицейского чиновника и, безнадёжно махнув рукой, замолк.
- Эк вы возбудились, юноша! – насмешливо сказал Мещеряков. – Речи подрывные ведёте! Но я вас не за тем вызвал, чтобы выслушивать ваши домыслы, о вещах в коих вы мало что понимаете. Мне поручено проследить, чтобы вы в целости и сохранности предстали перед Государём и я намерен поручение это выполнить.
- Извините! Не сдержался! - буркнул я. Мещеряков стал мне выкать, значит, намерен вставить мне клизьму.
- Так вы мне не ответили. Зачем вам был нужен этот самоубийственный прыжок? – холодно осведомился тот.
Вот доколупался! Но не рассказывать же ему, что мне так захотелось! Придется вешать лапшу на уши.
- Я уже вам рассказывало будущих войнах и воздушных боях, которые будут происходить на высоте два-три километра, а то и выше. Так вот лётчики со сбитых самолётов будут спасаться, прыгая с парашютом. Если они раскроют парашют на этой высоте, то станут лёгкой мишенью для вражеских пилотов. А вот если они будут раскрывать парашют поближе к земле, то у них будет больше шансов выжить.
- Ты хочешь сказать, что спасающихся лётчиков будут убивать прямо в воздухе? – удивлённо спросил Мещеряков.
- Будут, ещё как будут! – заверил его я.
- Не может такого быть! – не поверил тот. – Это же неблагородно!
- Помилуйте Ваше Превосходительство! О каком благородстве по отношению к смертельному врагу может идти речь? Если враг не сдаётся его нужно уничтожить, вот и уничтожали. Поэтому я и подумал, что надо будет отработать технику затяжного прыжка, ну и прыгнул.
Мещеряков покачал головой и сказал:
- Вот что, господин Щербаков, с этого момента никаких полётов и прыжков. Вот когда вернётесь в свой Барнаул, можете хоть в лепёшку расшибиться, а пока вы в столице, то извольте слушаться.
- Но… - попытался вякнуть я.
- Никаких но! Иначе вас в камеру запрут. А с завтрашнего дня приходите сюда к девяти часам. Будете писать.
- Что писать? – удивился я.
- Мемуары о вашей жизни в ином мире и о событиях, что там происходили.
- Но у меня почерк плохой и грамматики вашей я не знаю, - попытался я увильнуть.
- Пишите, как можете. Мы разберёмся. И вот ещё! Что за дела у вас с Хруновым?
- Да нет пока никаких дел. Он готов вложиться в мои проекты вот и обговаривали условия. Мне его деньги нужны, а ему…, что ему нужно я так до конца и не понял.
Мещеряков снова внимательно меня осмотрел, покопался в папке с документами и, вынув оттуда листок, стал читать. Я сидел смирненько и ждал продолжения. Отложив листок, Мещеряков задал мне совершенно неожиданный вопрос:
- А скажите-ка, юноша, откуда вы знаете некого Петухова Макара?
- Кого, кого? – непритворно удивился я, поскольку никакого Петухова да ещё Макара я не знал. – Я этого Макара не знаю!
- Ну как же? Ещё вчера вы его лупили тростью, спасая Хрунова от ножа.
- А, Гребень! Значит, его Макар зовут. Так вчера я его впервые увидел, хотя раньше слышал о нём от Горлова Игната Степановича. Тот рассказывал, что этот Гребень убил Голубцова Ефима, помощника Хрунова.
Пришлось рассказать Мещерякову всё, что мне было известно о Гребне. И как я его заподозрил. Мол, после того как на меня не раз покушались я стал жутко подозрительным. Вот и приметил притаившегося Гребня. Правда, немного лопухнулся, но успел во время.
- А почему вы, юноша, не стали дожидаться полиции? – спросил Мещеряков.
Я пожал плечами и сказал:
- Там и без меня было кому полицию дожидаться!
Не говорить же полицейскому чиновнику, что Хрунов мог в полицию и не обращаться, разобрался бы сам. В таком случае я бы стал соучастником. А мне это надо!
- Уж не потому ли, что у вас не было уверенности в желании Хрунова привлекать к этому делу полицию? – Чуть насмешливо проговорил Мещеряков.
Я снова неопределённо пожал плечами, давая понять, что это всего лишь его собственные домыслы и ко мне они никакого отношения не имеют. Но порадовался, что у Фрол Никитича хватило ума сдать Гребня в полицию. Всё таки Санкт-Петербург это не его родной Томск. Здесь его возможности мизерны.
- Ну что же с этим делом разобрались! – сказал Мещерякоов и добавил: - Хотел я вас, юноша, поругать, но вижу, что вы не слишком боитесь нравоучений, потому жду вас завтра к девяти часам.
- Но у меня завтра намечена встреча с господином Сойкиным, - попытался выкрутиться я.
- Ничего, Иван Николаевич его на вашем аэродроме встретит и всё ему покажет и даже разрешит вашим помощникам его покатать. А за вас он извинится.
- Но мне с ним надо договориться об издании книги! – не сдавался я.
- Этой что ли? – выдвинув ящик, достал книгу Мещеряков.
Ну, господин Прудников, ну и жук. Вместо того чтобы отдать книжку жене, он её к докладной записке присовокупил.
- Я обещал госпоже Лиховицкой издать её книгу в столице, – удручённо сказал я.
- Если цензура пропустит, то господин Сойкин её издаст.
- Ага, издаст! – проворчал я. - Там такая мегера её читает….
- Вы, юноша, оскорбляете даму, - ухмыляясь, сказал Мещеряков. – Варвара Ильинична Стародубцева – женщина не без странностей, но книгу вашей протеже сочла интересной и рекомендовала её к печати. И сколько мне известно: Петр Петрович Сойкин готов её издать.
Я удивленно уставился на полицейского чиновника. Потом сказал:
- Не ожидал! Хорошо! Завтра к девяти я приду, и буду писать, как вы их называете «мемуары». Одно замечание: очень не хотелось бы, чтобы их содержание было известно кому-нибудь из наших «заклятых друзей», - сдался я.
- А вот об этом не беспокойтесь! – жестко произнёс Мещеряков. – Будут приняты все надлежащие меры секретности.
Я не слишком поверил сказанному, но промолчал и, поняв, что мне пора из кабинета милейшего Арсения Владимировича испариться, вежливо попрощался с хозяином.
«Наконец-то спохватились» - размышлял я, медленно бредя вдоль улицы по направлению гостиницы. Приказ Мещерякова писать «мемуары» говорил о том, что возможно мне поверили, но почему так поздно? Скорее всего, как у нас ведётся, никто не стал брать на себя ответственность и все ждали указаний, а указаний не было. А сейчас или получили приказ, или, что более вероятно, Департамент полиции в лице Мещерякова и, разумеется, директора Дурново, решил проявить инициативу. Лишь бы ребята не переусердствовали и не заперли меня в подвале. А то Мещеряков мне об этом толсто намекнул.
А вот фиг им! Если запрут, ничего ни рассказывать, ни писать не буду. Но, похоже, что запирать меня пока не будут, поскольку сам государь-император меня обласкал и возможно ещё захочет со мной встретиться. Нынешний император, хотя и получил прозвище «миротворец», вполне себе парень крутой и в случае чего цацкаться не будет. Побаиваются его чиновники. Ладно, это дело не моё. Мне же надо обдумать, что писать в этих «мемуарах». Ничего не придумав, завернул в ресторан. Как говорится «война войной, а обед по расписанию».