Красный волк

Сегодня, в день девятой засечки, Ун решил обойтись без представления.

– Смотри, что мне прислали, – он достал из кармана конверт и осторожно вытряхнул на ладонь маленький квадрат фотокарточки. – Это мой племянник. Его зовут Зим.

Младенец в пеленках напоминал пухлую картофелину. Он был чем-то недоволен и готовился закричать, уже раздувая щеки с небольшими округлыми пятнами.

Улыбка Нотты стала шире, и Ун тоже улыбнулся. Ему одновременно хотелось и поделиться хоть с кем-нибудь новостью о рождении племянника, и в то же время сделать все, чтобы никто о нем не узнал. Пожалуй, Нотта была лучшим хранителем для этой «тайны».

«В конце концов, – утешал себя Ун, – главное, что Зим раан и что он здоров. Нельзя судить мальчишку из-за его нерадивой дуры-матери. Когда я докажу, что достоин вернуться, достоин снова жить среди раанов, надо будет позаботиться о нем...».

Докажет, что достоин вернуться.

Мысль, которую он так лелеял до приезда в Хребет, теперь резала как нож. Надежда засохла и сгорела под жестоким южным солнцем. Ему ничего не дадут сделать, и оставят тихо догнивать здесь еще на два года. Варран сказал, что пока он числится за майором, его не могут принять в пограничные отряды даже гражданским помощником-добровольцем. А господин Ирн-шин... Ун поморщился. Он уже десять раз пожалел о том, что отправил в Столицу очередную мольбу о помощи. Не стоило этого делать. Мало того, что унизительно, так еще и бесполезно. Господин Ирн-шин напишет в ответ какую-нибудь насмешку, вроде: «От тебя ничего не требуют? Так отдыхай и наслаждайся жизнью!» – а между строк будет читаться: «Ты знаешь правила, мой мальчик, одного письма мало. Вот после третьего или четвертого я, может быть, поразмыслю, стоит ли тебе помочь».

Нотта замычала, и Ун пришел в себя. Он вдруг понял, что разве что не скалится, торопливо, неумело скрыл злость за маской фальшивого добросердечия и осторожно похлопал девочку по запястью.

– Знаешь, мне уже пора. Увидимся.

Нотта ответила кивком и бормотанием. Ун поднялся, пошел прочь от проклятого дивана, прочь от мертвого идола, на ходу начал прятать конверт и фотокарточку в карман, едва не положив их к не менее проклятому платку. Общая словно стала сужаться, воздух обрел плотность, дышать было невозможно, и Ун запутался в занавеске перед дверью, пока нащупывал ручку.

Наконец он вырвался из склепа и сощурился, но теперь уже не от сумрака, а от полуденного солнца, делавшего выкрашенные в белый цвет стены ослепительнее только-только выпавшего снега.

Никкана – темный, чуть горбящийся силуэт на фоне окна – возилась с фиалками в глиняных горшках, росших на широком подоконнике. Ее сегодняшний гость сидел за столом, беззвучно барабаня ладонью по скатерти: это был, норн преклонных лет в приличном, но слишком плотном и слишком темном для местной погоды костюме, совершенно лысый, голова его со всеми этими крапинками напоминала выгнутый ночной небосвод. Как только Ун вошел торопливая норнская речь прервалась, на середине фразы легко сменившись раанской. «Довольно, – решил Ун, – если я тут застрял, то надо научиться хотя бы понимать это лопотание. Не позволю им всем болтать что попало у меня за спиной».

– Прошу прощения, я сегодня поздно, – сказал Ун подчеркнуто спокойно.

– Доброго вам дня! – Никкана оторвалась от своих горшков и принялась отряхивать мозолистые ладони. – А я думала вы уже ушли, господин Ун. Садитесь-садитесь! Даже хорошо, что вы сегодня задержались. Скоро вот мои вернутся из мастерской, будут обедать, как раз готово рагу. У вас будет плотный поздний завтрак. Ах да, – она деловито поправила прическу, седой высокий пучок, и небрежно махнула гостю, который уже встал и сам не замечал, как сильно дергал край пиджака. – Лоттер, это мой дорогой гость – господин Ун. Господин Ун, это Лоттер, двоюродный брат моей тетки, он служит управляющим на лесопилке...

– Это такая честь встретить вас, господин Ун! – голос у Лоттера был дрожащим, высоким. – Когда я услышал, что вы приезжаете...

– Да-да, мы все были обрадованы, – перебила его Никкана с таким утомлением, словно утренние гости появлялись в доме против ее воли и без всякого приглашения. – Но тебе вроде уже пора.

‑ Да, я так спешу! Господин Ун, пусть Создавший все хранит вас!

Ун из вежливости протянул старику руку, а тот тряс ее еще добрую минуту, прежде чем наконец-то отпустить и выйти в сад через боковую дверь. Долгое прощание было у норнов обычным делом, Ун уже к этому привык, даже больше не сердился, и лишь выдохнул с облегчением, когда наконец-то сел на свое место.

Через пару минут Никкана принесла поднос с большой тарелкой рагу, графин с морсом, принялась все расставлять, а Уна замутило. Он уставился на корзинку с ломтями хлеба, горло закололо, точно от застрявшей рыбьей кости. «Просто отвернись», – не то приказывал, но то умолял он, но сделать ничего не успел. Норнка схватила корзинку и накрыла ее серой тканевой салфеткой:

– Я забыла, что вы не любите хлеб. Извините.

Ун тихо чертыхнулся. Неужели снова все чувства его так ясно отразились на лице?

– Это у меня просто... после болезни, – пробубнил он. И это была правда. Нет и не было никаких других причин.

Никкана печально покачала головой:

– Ужасная болезнь. Я сегодня ночью ходила проведать Нотту, и слышала, как вы опять кричали во сне. Но не волнуйтесь, я обещала вам целебную настойку от этой беды, и послезавтра она будет готова. Начнем вас лечить по-настоящему. Что вообще знают эти городские доктора?

В первый раз, когда Никкана рассказала, что слышала его ночной «концерт», Ун разозлился и долго убеждал сам себя, что, конечно, никакого умысла ходить и подслушивать у доброй хозяйки не было. Разве она виновата, что стены в доме тоньше бумаги? Наверное, если очень захотеть, из общей комнаты теперь можно было бы услышать, как он долго и тщательно пережевывает куски отварного мяса, картофеля и зеленолиста, и как ложка в последний раз легко звякает о дно опустевшей тарелки.

Ун потянулся к стакану, и внезапно понял, что в этот раз не обратил никакого внимания ни на странный, чуть островатый привкус «священных» трав, которые норны подмешивали во все свои блюда, пытаясь защититься от выходок злых духов, ни на тарелку, полную еды, стоявшую во главе стола и предназначенную покойному мужу Никканы.

«М-да, еще полгода такой жизни и я стану как сержант Нот», – подумал Ун. Сначала привыкнет ко всем здешним глупостям, потом незаметно для самого себя начнет считать их чем-то обычным и даже естественным.

Ун постарался не выглядеть слишком угрюмым и протянул подошедшей Никкане грязную посуду:

– Очень вкусно, спасибо.

– Что вы! Такое не стоит вашей благодарности! – она поклонилась, не очень низко, но бодро, словно и не прожила почти пять десятков лет, унесла поднос на кухню, тут же вернулась с тряпкой и принялась протирать скатерть от невидимых глазу крошек. – Утром заходил почтальон, просил извиниться перед вами. Пока что никаких писем не приходило. А он помнит, что вы ждете очень важное письмо из Столицы!

Еще неделю назад Ун посчитал бы это преувеличением. Зачем почтальону тратить время, делать приличный крюк до здешней окраины и извиняться за то, в чем он не был и не мог быть виноват? Но в последние дни он понял, что норны были прямолинейны и, скорее всего, почтальон действительно заходил и заходил с единственной целью – сказать, что письма нет и что ему жаль. Господин Ирн-шин оценил бы такое трепет перед его посланиями.