Красный волк

Новое молчание было долгим и тяжелым. Сан смотрела в одну точку, потом часто-часто заморгала, потерла виски и сказала негромко:

– Тур обещал, что больше не будет забирать детей, – тень улыбки проскользнула по ее губам, и тут же пропала за кривой дугой досады, – но разве это что-то изменит? Ничего. Упертые, слепые кретины. Не буду больше ничего для них делать! Ничего! И отец...

Сан вскочила, опрокинув стул, глядя куда-то сквозь Уна.

– Как же это... как же это бесит! – она схватила со стола его записи, со злобой швырнула их в сторону и поморщилась, когда листы с аккуратными таблицами лениво, почти с неохотой описывая круги, спланировали на протертый ковер. – Не нужны мне никакие ваши открытия, если у них такая цена! Не нужны мне ваши лекарства! И как же меня бесят все эти идиоты, которые не видят, что это за цена! Не хотят видеть! Не видят, что полосатые... что они...

Она сжала челюсти, оборвав себя на полуслове, посмотрела на Уна с неясным, но почти осязаемым страхом и подозрением, потом отвернулась, отошла к окну и пробормотала:

– Извини. Ты иди. Мне... Просто иди.

Ун спросил:

– Может быть, мне позвать...

Сан с раздражением отмахнулась.

– Тур зайдет позже. Иди, ладно?

Он подчинился и только выйдя из дома смог в полной мере осмыслить ее слова, и они его задели. Не собиралась же Сан и правда прекратить свои исследования? При одной мысли, что придется почти все время проводить в компании патруля, делалось дурно.

«Нет, Сан просто сорвалась», – уговаривал себя Ун. Она ведь, наверное, и пошла в ветеринарную службу, потому что искренне любила все это зверье. Не бросит же их теперь вот так просто? Они ведь привыкли к ней и к ее помощи. Да и это было не первое ее громкое возмущение, и, наверняка, оно окажется не последним. «Завтра она успокоится», – решил Ун, сидя на краю кровати и копаясь в тумбочке. Он был уверен, что у него осталась пара старых газетных выпусков, но они все никак не находились.

– Выкинул, что ли, – бормотал Ун, продолжая перебирать вещи. В ворохе бытовых мелочей он нашел потрепанный сборник воспоминаний генерала Дан-шина, который взял в местной библиотеке еще в первый месяц после приезда. «Надо было вернуть». В следующем ящике лежал перехваченный бечевкой сверток, и при взгляде на него у Уна во второй раз за день защемило сердце. Это была одежда, в которой он уезжал из дома. Ее как следует отстирали в прачечной, и все равно сверток пах иначе, чем все вокруг. По крайней мере, хотелось в это верить. Что все может быть иначе.

«Три года и шесть месяцев», – напомнил себе Ун обреченно. Все еще слишком долго.

Под свертком лежала тонкая пачка дорожных бумаг, Ун поднял их, чтобы отложить в сторону, и застыл, глядя на пожелтевший лист, на котором чья-то злая рука нарисовала несколько строк птичьих следов. «Откуда? Как?» – Ун вздрогнул всем телом, отпрянул от тумбочки, слетел с кровати, хлопнувшись задом на пол. Что это значит? Намек? Издевка? Кто подложил это? Но если это намек, то зачем было прятать его так далеко?

Осознание пришло через минуту, и Ун хохотнул, с таким звуком словно поперхнулся.

– Вот же где я их видел.

Ун торопливо поднялся, чувствуя себя идиотом и краснея, хотя никто и не мог видеть его позора, достал из ящика лист, провел пальцем по ровной полосе разрыва, аккуратно, пусть и не очень ловко склеенной, перевернул картинку, посмотрев на широкие мазки, обозначавшие лес и озеро, почувствовал легкое крошево отслаивающейся краски на кончиках пальцев, потом вновь перевернул рисунок. Он достал из кармана платок, быстро сравнил узоры. «Как же похожи!» Только вот вышитые Хромой значки, да и те, что она царапала на стенах своего дома, были прямые, без легкого наклона в право и всех этих завитков на перекладинах.

Где и как неизвестный соренский художник мог увидеть эти узоры, чтобы перерисовать их? Серошкурым, как и норнам, строго-настрого запрещалось приближаться и к зверинцам, и к полосатым.

Ун хмыкнул про себя. Чему тут удивляться? До приезда отца в Благословении Императора, да и во всем Новоземном округе, творились самые невероятные вещи. Да и какая теперь разница?

Он вернул сверток и всю остальную мелочь в тумбочку, отложив только картинку – что ж, не зря вез это сюда. Будет что завтра подарить Хромой. Но на следующее утро Сан не вызвала его к себе. Первую половину дня Ун не волновался, но уже к вечеру заподозрил, что что-то произошло. Он подождал еще сутки, искоса поглядывая на мрачного сержанта, и в выдавшийся свободный час сбегал к ветеринарам.

– Она еще вчера уехала, – сказал лаборант, размешивая чай. – Не-е. Не уволилась. Не знаю, насколько. Мне не докладывают! Что? А, нет. Никаких распоряжений она не оставила.

Ун знал, что однажды такое вполне могло произойти, и тем не менее все никак не мог в это поверить. Весь следующий день он провел на дежурстве в «кормушке», следя, как выдрессированные полосатые вываривают и разливают по ведрам бульон и месят тесто. И все в этих неуклюжих курицах его раздражало и злило. Они слишком часто роняли вещи, слишком часто спотыкались, либо слишком спешили, либо слишком плелись. Как назло, еще и приходилось постоянно торчать рядом с Медведем, которого тоже отрядили в «кормушку», и слушать его бесконечные пустопорожние рассуждения о чемпионате по высокому мячу, перемежавшиеся иногда сальными шутками. Ун пытался сдерживаться, но получалось из рук вон плохо, он сам не замечал, как снова и снова поджимает губы.

В конце концов это стало так заметно, что Медведь отстал от него, но фыркнул с едкой усмешкой:

– Наша компания вашему образованному курсанству не по вкусу, вам бы сейчас к другим приятелям, да?

Ун чуть не ляпнул со злости «Да!». Он и правда предпочел бы побыть сегодня в другой компании.

На следующий день у их патруля была смена в зверинце, все, как и обычно, собрались в бытовке – курить и коротать время за картами, Ун же плюнул на то, кто и что там подумает о его желании выслужиться, и отправился за стену.

Не то чтобы ему нужно было увидеть Хромую, он просто привык ее видеть, и к тому же, в некотором смысле, нес за нее ответственность. Она маленькая, слабая, только-только начала крепнуть – если оставить ее теперь, лишить пусть и небольшого дополнительного пайка, так она снова усохнет. Друзей у нее было немного, и надеяться на милосердие полосатых тут не приходилось. Да он бы вообще не пошел, если бы мог кому-то ее доверить. Перед восемнадцатым квадратом прямо на земле сидели и чинили плетеные налапники несколько самок. Они разом подняли головы, обрамленные тяжелыми гривами, черный и прозрачные глаза впились в Уна подозрительными взглядами, одна из них, старая, седая, приподнялась, откинулась назад, заглядывая во двор квадрата и рявкнула что-то, остальные вновь склонились над своей работой, недовольно ворча.

Старуха приготовилась крикнуть еще раз, уже открыла беззубую пасть, но тут из-за крайнего сарая выскочила Хромая, замерла на мгновение, улыбнулась, перепрыгнула через корзины, перевернув одну, с ворохом узких лоскутов, и бросилась к Уну, притаскивая изувеченную ногу.

Он боялся, что Хромая сейчас повиснет на нем, а ведь тысячу раз же просил ее так не делать под открытым небом, но она лишь встала рядом и схватила его за руки, заглядывая в глаза.

Дальше изображать патруль они отправились вместе. Когда ворчащие самки остались далеко позади, Ун достал из кармана свернутый в трубочку пейзаж. Хромая взяла рисунок, с непониманием посмотрела на озеро и лес, поворачивая бумагу то так, то сяк, щуря глаза и хмуря брови – при этом с таким серьезным видом, что захотелось ее поцеловать хотя бы и в щеку, чтобы вернуть улыбку. Но когда она перевернула лист, непонимание пропало, уступив вспыхнувшему удивлению. Она провела пальцем по узорам, взглянула на Уна и спросила: