Красный волк

«Надо быть с ней построже», – в который раз решил Ун. Она вечно вешалась на него при каждом удобном случае, если кто-то заметит, то тогда... «Никто ничего не узнает», –он пошел быстрее, стараясь думать только о грядущем деле.

Долго стоять у главного входа не пришлось. Сержант Тур, как и всегда, явился раньше назначенного часа. Единственное, что удивило Уна – из коридора в стене он вышел один, без оружия, даже без дубинки.

– Ну, – пробормотал сержант, обмахиваясь тонкой тетрадкой, – сегодня забираем пятерых. Ты смотри, слушай, учись. Тут надо без резкости, без грубости. Аккуратно.

Половину того, что сержант говорил захлебывающейся слезами молодой самке, Ун не понимал – слишком сложные это были фразы, другая половина сводилась к одной и той же мысли: «Твой детеныш отправится в хорошее место». Старший провозился с ней битый час, увещевал, объяснял, в какой-то момент даже обнял и гладил по плечу, но совсем успокоить так и не смог. Когда громкая истерика уступила задыхающимся, беспомощным всхлипам, они наконец-то пошли дальше, и Ун негромко спросил, стараясь не оборачиваться:

– А куда их все-таки повезут, господин сержант?

– Я не знаю.

Ун видел бумаги заказа, которые приходили на взрослых полосатых – там всегда писали, для чего именно и где требовалась еще одна пара лап. Так что сержант лукавил. «Или, – подумал Ун, – он не смотрит, куда их везут».

Так и врать было не нужно. Сержант мог позволить той несчастной допрашивать себя хоть до ночи – все равно ничего выдать бы не смог. А спрашивать он позволял сколько душе угодно. «Зря я все же так резко с Хромой», – признался Ун. Ему и самому теперь стало любопытно, куда же повезут молодняк. Надо было проявить к ней некоторое снисхождение. Нет, никаких извинений не будет, в конце концов, он прав, но стоило захватить завтра для девушки новые газетные страницы – в знак примирения. Вариант показался ему самым подходящим, он успокоился и встал чуть в стороне от кривого домишки с лоскутной занавесью на входе. Сержант подозвал его небрежным жестом:

– Теперь ты.

Ун хотел возразить, что еще не готов, но вовремя опомнился. Зверинец, конечно, был тем еще сосредоточеньем непорядка, но даже здесь приказ оставался приказом.

Звать никого не пришлось, пестрый полог взметнулся в сторону, наружу выглянула самка рыже-серой масти. Она посмотрела на сержанта, потом на Уна, и под ее усталым, тоскливым взглядом он забыл все слова.

– Мы... ну... – Ун невнятно и торопливо промычал выученную речь, и когда покончил с этой пыткой, замер, с ужасом ожидая потока слез и воплей и заранее не зная, как и что придется говорить. Но самка молчала. Уну даже показалось, что она не поняла его, и он повторил главное: – Приведи его, когда солнце зайдет за башню, – и указал на пятую сторожевую вышку. Самка все в том же молчании отступила за занавес.

Когда они отошли от этого логова, сержант сказал:

– Неплохо получилось.

Остальных, к счастью, он взял на себя. Третья и четвертая самки выли так, что их должны были слышать в казармах, пятая – старуха, наверное, бабка или тетка – только причитала и раскачивалась из стороны в сторону. Когда все наконец-то закончилось, и они пошли обратно к главному входу, Ун не выдержал и спросил у старшего прямо:

– Зачем все это? Мы же можем просто забрать детей, без этих спектаклей. А если они сейчас начнут их прятать?

– Не начнут. И так лучше, поверь мне и дай им время. Слишком поторопишь – какая-нибудь самка устроит истерику, шум Хм. Капитан не любит шум.

Ун не был столь уверен, но потом вспомнил полосатого, которого попыталась спрятать Сан, и вспомнил месиво, оставшееся от его морды, и понял, что сержант прав. Никто из этих зверей, нежно любящих свое потомство, не пойдет против раанов.

– Господин сержант, разрешите задать еще один вопрос.

– Спрашивай.

– Почему вы решили передать мне это дело? Устали?

Сержант пожал плечами, нахмурился, чуть отвернул голову, словно рассматривал что-то в стороне:

– В смысле, устал?

– Ну, – Ун растерялся, – вопят они так... жалобно.

– А, ты об этом. Знаешь, суки тоже страшно скулят, когда забираешь щенков. Но не держать же их вечно стаями? У меня были свои причины, и я теперь спокоен. Вижу, что ты справишься. К тебе они привыкли.

Уну не понравилось, как прозвучало это «к тебе они привыкли». Что за намек? Руки чуть похолодели, он затаил дыхание, ожидая, что еще добавит сержант к этому своему «к тебе они привыкли», но тот ничего больше не сказал.

Ждать им пришлось долго. Ун успел сбегать за обедом для себя и сержанта, поесть и снова проголодаться, солнце тем временем начало опускаться к стене. На все его вопросы и беспокойство старший, дремавший на складном табурете и надвинувший козырек кепки на лицо, только качал головой:

– Дай им время. Они придут.

И опыт не подвел сержанта. Полосатые пришли, пусть и гораздо позже, чем было обговорена, когда небо уже начало линять в вечерний бледно-розовый цвет. Проводить детенышей собрались не только матери и отцы, но, кажется, и все соседи, и все, кому было не все равно – голов тридцать зверья. И хотя никто из них не угрожал и не скалил зубы, невозможно было отделаться от липкого ожидания беды, как при встрече со стаей бродячих собак.

«У них нет чувства товарищества, – напомнил себе Ун, – они трусливы, они не держатся друг за друга». Тот полосатый – колючая черепашка – так бы и умер, не увидев никого из своих собратьев перед смертью, если бы не Хромая.

Нет, они не станут драться за детенышей. Лиса бросит свой выводок на милость охотника – ведь ее гибель в бесполезной схватке будет равна и их гибели тоже. И ужасаться тут было нечему – природы всегда отличалась жестокой практичностью, которую разумному существу сложно понять.

Сержант, совершенно без страха, шагнул к толпе и заговорил с ними, как будто рассказывал родителям учеников о скором школьном походе в лес. Все слушали, матери поскуливали, а детеныши – они оказались совсем маленькими, старшему из пятерки было не больше семи зим – цеплялись за их юбки. Можно было сделать все куда быстрее, но сержант не изменял себе. Он говорил, и говорил, и говорил – и остановил свою речь лишь для того, чтобы повернуться к Уну и негромко сказать:

– Приведи вон того. Будем собираться.

Кивком головы старший указал на молчаливую самку. Она сидела на земле, в стороне ото всех, и что-то рассказывала своему тонконогому малышу рыжей масти.

Когда Ун подошел к ним, она быстро обняла сына, сунула ему в лапы небольшой горшочек, перехваченный сверху светлой тряпицей, поднялась и ушла. Детеныш долго смотрел ей вслед, потом быстро взглянул на Уна и опустил глаза. Его чуть потряхивало, но он отчаянно пытался изображать спокойствие, видимо, подражая матери. Может быть, лиса и оставила лисенка, но лисенок этот оказался по-своему смел, что не могло не вызывать уважения.

– Идем со мной, – сказал ему Ун на зверином.

Лисенок кивнул и нерешительно взял его за руку, поудобнее перехватив горшочек свободной лапой.

– Сколько ты видел зим? – спросил Ун, чтобы отвлечь его.

– Четыре, – голос Лисенка был тихим и тонким.

– Ун, нам уже пора. Давай быстрее.

Сержант выстроил детенышей в рядок, так что младшие, в том числе и Лисенок, оказались в середине, и связал их между собой веревкой, ловко, но не очень сильно затягивая узлы на лодыжках. Стоявшая первой самочка захныкала, но старший сказал что-то, Ун не расслышал слов, и та улыбнулась, протирая мокрые щеки.