Страница 12 из 134
Все поднялись, почти синхронно с товарищами Ун прижал ладонь к сердцу и негромко запел себе под нос знакомые с самого раннего детства слова. Музыка смолкла, учитель позволили им сесть и теперь уже хором заскрипели стулья. Зазвучал голос диктора:
– Всем подданным Его Величества...
Кто-то заерзал, и Ун перекинул гнев с самого себя на этого недотепу. «Как можно слушать невнимательно, когда нам сообщают о чем-то очень важном?». Наверняка это был Тал. Этот ни к чему серьезно относиться не мог. Ему приходилось постоянно делать замечания на собраниях братства. Вот отец бы быстро научил его внимательности и уважению.
– ...нам не забыть.
Ун спохватился, придя в себя, оторвался от раздумий, отчаянно пытаясь уловить смысл речи.
– В это неспокойное время Его Величество призывает нас к единению. Раскрытый заговор соренов, опутавший всю нашу Родину, лишь очередной признак той грязной борьбы, которую ведут против Империи темные силы, желающие прервать столетний мир и закончить эпоху процветания. Но как никто не может сравнять с землей высокую гору, так никто не может сломить наш дух!
Послышались долгие аплодисменты. Похоже, трансляция велась из какого-то большого зала. Диктор говорил что-то еще, но слов было не слышно за этими накатывающими волнами хлопков.
Когда все стихло, он объявил:
– Старейшина сообщества соренов...
Кажется, имя назвали, но возмущенные крики прожевали его и проглотили. Злость изливалась дольше радостных воплей. Несколько одноклассников Уна тоже возмущенно выкрикнули что-то почти бранное, и никто не стал их одергивать.
– Я... я... – голосок прорвавшийся из-за криков был дрожащим, и Ун сразу представил серое кривое тело старика, которое никогда не было крепким и сильным. Впрочем в определенной смелости ему нельзя было отказать. Наверное, это непросто – говорить со всей страной, когда тебя и тебе подобных так заслуженно ненавидят. – От лица всех соренов позвольте мне выразить сожаление за то, что решили устроить... некоторые мои... братья и сестры по крови...
Снова гвалт и крики. Уну даже стало жаль того невидимого старика. Он стоял там совсем один, и все были против него. «Они хотели отравить моих сестер», – мысль мелькнула быстро, но расставила все на свои места, помогла справиться с минутной слабостью. Может быть, этот серошкурый старик тоже причастен? Может быть, ему просто повезло проскользнуть там, где попались другие?
– Мы не забыли о клятве, принесенной Великому Императору Тару, не забыли о милости, который он и весь раанский народ оказал нашей крови после объединительной войны. Преступная дерзость некоторых наших сестер и братьев не может и не будет никогда оправдана и прощена. И мы, вся наша община, готовы доказать это делом, – голос дрогнул, и эту слабину зал воспринял как оскорбление. Новые крики, среди которых все отчетливее и отчетливее звучала неприкрытая ругань.
Ун понимал чувства тех невидимых зрителей. Ему хотелось присоединиться к ним, закричать, сделать что-нибудь.
– Да он просто притворяется! – воскликнула Лита и вскочила, с шумом отодвинув стул. – Что он там мямлит?
Класс поддержал ее. Ун вслушивался в их крики. Разумеется, кто-то воспользовался возможностью посквернословить, не попавшись малому суду братства. Учитель с трудом перекричал это возмущение:
– Не галдите! Слушайте!
Старик все мямлил и мямлил:
– ..Чтобы доказать нашу верность, мы готовы отречься от всего, что имеем и в наказание за нарушенное слово служить, не ради прибыли, но лишь для процветания великой Империи. Служить самоотверженно, пока его величество не решит, что имя наше отчищено. Мы готовы отречься от всего. И отречемся! И когда выйдет срок, раанский народ увидит, что нет ни одного повода усомниться в нас!
Наверное, он ждал аплодисментов или хоть какого-то одобрения. Ун как наяву видел, как кривой старик стоит и смотрит на собравшихся, и как колени у него дрожат. Но рааны отвечают ему недоверчивыми пристальными взглядами зеленых и желтых глаз. Они что-то подозревают. Они знают, что он такое.
Ун тоже знал.
«Они хотели убить моих сестер».
Вновь заговорил диктор:
– Мне было доверено огласить текст высочайшего указа, – он прокашлялся и начал читать торжественным, воодушевленным голосом. – Данный указ, подписанный рукой его величества, является обязательным для исполнения во всех землях и для всех подданных. Его величество милостиво готов принять самоотверженную жертву соренов, а по сему...
Ун слушал и не верил тому, что слышал.
Его императорское величество позволил соренам, всем, в ком было больше трех четвертей их преступной крови, серошкурым, синеглазым, завоевать помилование и прощение. Разве так можно? Им дозволили отказаться от своего имущества и перейти в бессрочное услужение империи. «Они хотели убить моих сестер!». Как можно наказывать их так?
Ун захотел вскочить и заорать во все горло: «Нечестно! Это нечестно!».
Удержал его лишь призрачный образ отца. «Ты сомневаешься в его императорском величестве, мальчик?».
Нет, он не сомневался. Но наказание было несправедливо мягким.
– ..Да свершится День примирения, – диктор завершил свою речь на высокой и торжественной ноте.
Раздались восторженные аплодисменты.
Глава VIII
Новый порыв ветра – и полотнище знамени накрыло голову Уна. Грубая ткань пахла пылью и отдавала сыростью, и он чихнул. По рядам его отряда братства императора Тару пробежала волна смешков.
Ун хотел уже было сказать что-то в меру назидательное, но инструктор опередил его:
– Вы и на пять минут не можете языки прикусить?
Южный акцент делал каждое слово этого бывшего солдата пограничных войск как будто злее, да он и не пытался изображать мягкосердечие. Многим его прямолинейность и тяга глотнуть лишний раз «горячей воды» не нравились. Но между необходимостью вступить в спор и перетерпеть, эти многие выбирали второе.
– А ты?
Ун выпутался из знамени и испуганно посмотрел на инструктора. Тот остановился прямо перед ним. Темно-серый ветеранский мундир был совсем близко, так что Ун слышал острый запах пота и мог отчетливо рассмотреть лоснящиеся потертости на сгибах локтей.
– Кто так держит знамя? А ну распрямись! Что тебе давит на плечи? Груз собственной важности? Перестань себя обманывать. У тебя ее нет.
Инструктор сильно отличался от остальных раанов в Благословении императора – Ун это давно понял. Он не просто не испытывал восхищения перед управителем Новоземного округа, но словно презирал и ненавидел его или, что даже невероятнее, плевать хотел на «разэтакого твоего папашу, как его там звать». Высказать свое неудовольствие высшему чину лично инструктор не мог, но вот Ун всегда оказывался под рукой.
– Что хлопаешь глазенками? Сколько тебе, пять? Плечи расправь!
Ун отчаянно попытался встать по всем правилам, задирая подбородок, но, как и всегда, этого оказалось недостаточно.
Инструктор лупанул его ребром ладони между лопаток, не сдерживаясь. Уну показалось, что в позвоночнике что-то хрустнуло, и горячая колющая боль начала растекаться в мышцах спины. Он сжал губы. Теперь главное было не ойкнуть – все в школьном братстве наизусть знали инструкторский монолог насчет слабаков и отчаянно старались быть сильными и стойкими, лишь бы только не выслушивать его в двадцатый раз.