Красный волк

– Не злитесь на него, господин Ун. Ганнак из восточных, они там все со странностями.

– Я заметил, – мрачно ответил Ун, вращая в пальцах перо, на котором остались темно-коричневые пятна застывшей птичьей крови.

– У них считается, что Повелитель госпожи Текки не должен поминаться ни в Мертвом, ни в Вечном мире, – Варран посмотрел куда-то вверх, да с таким почтением, словно прямо сейчас видел одного из своих богов. – А уж если Повелитель кого-то отмечает или присваивает себе чью-то душу, так для восточных ничего ужаснее и придумать нельзя. Ганнак просто хотел уберечь нас всех от беды. Перья буревестника это оберег, знаете, ведь Великая Птица…

Варран тогда много чего наболтал, но главное сводилось к одному: впредь Ганнак будет держаться от Уна подальше и никаких новых «оберегов» никуда подкидывать не станет. Такой вариант всех устраивал, Ун решил не искать встречи с этим сумасшедшим, а сумасшедший в свою очередь с двойным усердием избегал его.

Оказавшись с ним в одном отряде, Ун наивно надеялся сохранять хрупкое равновесие и впредь, но прошло каких-то два дня, а он больше не мог смотреть на норна и не скрежетать зубами.

Все началось практически сразу, стоило им только углубиться в лес, оставив позади транспортного «Лося». Над отрядом пролетела какая-то птица с невыговариваемым норнским названием, разумеется, редкая, разумеется, несущая на своих пестрых серо-синих крыльях тысячи и тысячи дурных предзнаменований, и все эти предзнаменования, разумеется, сводились к одному: «Лучше бы нам не брать с собой господина раана. Смерть ходит за ним».

Ганнак сказал это Варрану негромко и на норнском, не догадываясь, что «господин раан» весьма недурно понимает его язык и тугоухостью тоже не страдает. Ах, если бы все обошлось только этим пожеланием! Но ненормальный крапчатый то и дело бубнил не то молитвы, не то заклинания, во время привалов устраивал целые представления с растиранием листьев и вычерчиванием знаков на земле, и бесконечно пялил на Уна свои зелено-желтые глазенки. Варран не обращал внимания на этот балаган, а вот Саттак и Биттар как будто тоже начали медленно заражаться чужим страхом, и часто о чем-то перешептывались и отводили взгляды.

Дела шли так плохо, что впервые за все время, прошедшее с приезда в эти края, Уну вновь захотелось увидеть Текку. Он представлял, как ведьма выходит из-за деревьев, укрытая только потоком длинных красных волос, как смотрит змеиными глазами на Ганнака и остальных, и как обращает их в бездумное бегство, одним лишь своим видом. Ну и картина бы получилась!

И вообще было бы славно, если бы Текка осталась на пару дней. Да, пары дней бы хватило. Больше и не надо.

Ун перелез через трухлявый, проминающийся под пальцами ствол золотоорешника, отряхнул руку от кусков окорья, почувствовал, как защипало в горле. Пальцы сами собой сжали несуществующую самокрутку. Вот, пожалуй, единственная его теперешняя беда, в которой Ганнак был не виноват.

Кошмары вернулись.

Наивно было думать, что он совсем излечился от них. О нет, они не исчезли, только слегка затухли, спрятались, как тлеющие угли в золе, и полыхнули вновь в самый неподходящий момент. Пять дней назад Ун проснулся, едва не крича и отмахиваясь от бестелесного образа, тянущегося к нему, и теперь не расставался с флягой настойки. Пара глотков перед сном – и никаких ночных подвываний. А если раздобыть листьев серого дерева...

Шрам на ладони зачесался, Ун вспомнил о ноже, который продолжал таскать в голенище ботинка.

«Пусть сорены этим куревом подтираются», – подумал Ун, и Текка с ее фокусами и привычкой держать свое слово была тут не при чем. Утихомиривать советь всяким дерьмом – это удел тех, у кого она не чиста, а разве он сделал что-то неправильное?

Отряд вышел на лесную прогалину, раскинувшуюся с юга на север, и Варран указал на небольшую отметку на стволе засохшего дерева. В первые походы Ун не понимал, куда надо смотреть, тыкался повсюду, как слепой щенок, но теперь быстро разглядел тонкие зеленые нити, протянутые над землей на высоте ладони. Порви такую – и тут же сработает спусковой механизм дымового и сигнального короба, скрытого листвой и дерном. Такие ловушки в пограничье были установлены практически везде, где можно было более-менее легко пройти, и все они по большому счету были бесполезны. Ун как-то спросил у одного норна, с десяток лет прослужившего на наблюдательных вышках, много ли дикарей тут поймали, заметив взметающийся в небо дымный след, тот перечислил их всех, не задумываясь:

– Много! Была дикая свинья, крыса, кажется, кот, да, кот и три волка. С волками прямо беда какая-то, совсем лапы не умеют поднимать. И это только за последние полгода. Страшные у нас тут дикари! Вот говорят, нашли какие-то следы на восточной дороге. Следы! У-у! Раньше у нас были настоящие следопыты. А теперь, а! – пожилой норн тогда так досадливо махнул рукой, что кусок мяса слетел с его вилки. – Они свой след от чужого не отличат. Тут берег высокий, скалы пологие. Кто на них заберется? Если бы нашли что-то на западной тропе, тогда другое дело... Вот где бы больше башен поставить...

И все-таки, сколько бы напрасных тревог не случалось из-за веревочных ловушек, ничего лучше за последние несколько десятков лет никто так и не придумал, и бесконечные патрули продолжали менять ракетницы, а наблюдатели на вышках – проводить бессонные ночи.

Ун посмотрел на Варрана, который уже оттянул крючок предохранителя на пусковом коробе и начал откапывать его, на Саттака и Биттера, которые пошли возиться с остальными тремя ловушками, установленных на отдельных линиях, потом, на свою беду, взглянул на Ганнака. Проклятый норн снова пялился на него, хотя был обязан смотреть в сторону леса на случай проклятых засад и проклятых диких зверей. Как бы славно было вмазать ему! Несильно, чтобы он не смог потом ничего доказать капитану, но крепко, чтобы засунул свои приметы куда подальше и плохие, и хорошие. Ун чувствовал, что закипает, и когда через пару часов, они оказались на развилке, и надо было решить, кто отправится разбивать лагерь, а кто пройдет проверить еще с пяток ловушек, вызвался добровольцем. Славно было бы пойти с Варраном, но напарником его оказался Саттак. Что ж, тоже неплохо. Не мог же Ганнак совсем забить ему голову своей ерундой?

Они пошли по дну длинного оврага, широкого и чертовски удобного для прогулок, наверху, на крутых откосах во все стороны тянулись колючие ветки, накрывавшие густой подлесок, а здесь лишь изредка встречались чахлые кусты.

Главным в двойке сразу стал Саттак, на карту норн почти не смотрел, в этих местах ему приходилось бывать не впервой. После второй проверенной ракетницы, сумрак начал загустевать в непроглядную тьму. Что в ней скрывалось? Ночные охотники, преследовавшие норнов с первобытных времен? Или вездесущие демоны, ищущие, как бы разрушить «мертвый» мир или заманить случайного путника в болото? Ун хмыкнул, бросая вызов этим глупым сказкам, но вздохнул с облечением, когда настало время зажечь фонари. Свет прогнал выдуманных чудовищ и привлек настоящих. На стоянке теперь уже, наверное, во всю дымился горе-мох, распугивая ночных насекомых, здесь же Уну приходилось хлопать себя то по лбу, то по шее и дергать плечами. «Быстрее бы назад», – думал он, но чем дальше, тем бесконечнее казался их путь через вечерний лес.

Прибив очередного жирного комара, он не выдержал, попытался натянуть на голову капюшон маскировочного плаща и влетел в Саттака, не заметив, что тот вдруг решил остановиться.

– Дерьмо, – прошипел норн на своем языке и обернулся. Глаза его были широко распахнуты, но не от раздражения за отбитое плечо, а от страха. Он смотрел так, словно ожидал, что Ун немедленно превратится, как минимум, в дракона, и как припадочный сжимал и разжимал правый кулак.