Страница 48 из 81
Я задумалась надолго. Перебирала людей, вспоминала лица, взгляды, поступки. И я согласилась с ним. Только она — Татьяна. Эдакий Коржаков в юбке. Безмерно преданная, потому что в одной смертельной связке, еще более прочной, чем у Коржакова, прагматичная, циничная, жесткая, готовая на все, признающая и допускающая любые способы решения проблем, если эта проблема угрожает всерьез, не требующая и не терпящая высокой патетики, а главное — кровно заинтересованная в том же, в чем и отец — безопасности, благополучии семьи. Я бы еще добавила от себя: амбициозная и неглупая, истомившаяся от собственной второстепенной роли. Не слишком счастливая в личной жизни — как все женщины в авторитарных, подчиненных интересам отца семьях.
— Я не слишком в курсе ее личной жизни, кроме того, что знаю — сейчас она замужем за Валентином Юмашевым. И у них вроде бы все в порядке.
— Дай-то бог. Но мне представляется, что это скорее союз единомышленников, впрочем, вероятно, прочный и гармоничный, как и все такие союзы.
— Но в тот момент Юмашев был еще достаточно далек от нее, а сублимация личной не слишком счастливой жизни, вкупе с тем, что от общественной, к которой всегда стремилась, она какое-то время была полностью отстранена, дали хороший импульс. На политической арене появился человек, способный заменить Коржакова. И главное — она была готова играть по правилам, предложенным американской командой, хотя бы потому, что именно против этой команды и этих правил так яростно выступал Коржаков. А я так думаю, что в тот момент в мире не было другого человека, которого она ненавидела бы больше, чем Коржакова.
— Еще бы. Он столько лет занимал место, принадлежащее ей по праву.
Снаружи здание Государственного департамента выглядит как огромная унылая коробка, в которой может разместиться что угодно. Внутри — все так же уныло и одинаково. Белые потолки и белые стены, помеченные цветными полосами, чтобы посетители не заблудились. Стиву здание напоминало космический корабль и — в шутку — он доказывал Дону, что если поднатужиться, именно здесь ничего не стоит преодолеть земную гравитацию и пробежаться по потолку, ориентируясь — опять же — по заметным полоскам на стенах. Надо сказать, что этот разговор возникал довольно часто, почти всякий раз, когда оба направлялись на седьмой этаж, где размещался кабинет госсекретаря. Здесь, разумеется, все было иначе — декорированные красным деревом стены и портреты предшественников миссис Олбрайт на стенах заставляли немедленно забыть о комической стерильности нижних этажей. Но Дон именно в этот момент произносил нечто по поводу решений, которые принимаются в этих стенах, и о том, что по уровню воздействия на мировые процессы — они вполне могут сравниться с космическими. Это был приятный для обоих разговор — потому что Мадлен Олбрайт только что была назначена президентом Клинтоном государственным секретарем США. Оба — и Дон, и Стивен, числились сотрудниками СНБ США, но они оставались ее неофициальными советниками, добровольными помощниками и почти друзьями все то время, пока, покинув Совет безопасности, Мадлен представляла США в ООН. Этот триумвират был весьма продуктивен, а главное — обладал редкой возможностью в чрезвычайно сжатое время выдавать решения проблем, над которыми безуспешно бились другие службы государственного аппарата. Внутри этой троицы было сложившееся и тоже, разумеется, неписаное распределение обязанностей — разумеется, Мадлен определяла задачи и обеспечивала — если требовалось — государственное прикрытие их исполнения. Дон находился в постоянном, плотном и доверительном контакте со спецслужбами, притом, что его люди в погонах не просто терпели Сазерленда, как вынужденно терпят большинство штатских из Госдепа и СНБ, с которыми приходится контактировать по разным вопросам. Но терпели с симпатией, причем в некоторых случаях слово «терпели» можно было бы опустить вовсе. Ему симпатизировали и всегда готовы были прийти на помощь. И он никогда не подводил. Со Стивом в этой компании все было ясно — его задачей были его знаменитые сценарии. Но как-то раз, когда работа Стива была особенно хороша, Мадлен справедливо заметила, что не будь его продукции, ей нечего было бы прикрывать на государственном уровне, а Дону — на уровне ребят в погонах. И это было так. Сейчас, похоже, обоих ждало на седьмом этаже предложение — перебраться в это странное белое здание-космолет и, собственно, продолжить ту же работу однако уже в непосредственном подчинении государственного секретаря США. И это безусловно было хорошо, правильно и означало — вдобавок — существенный шаг в карьере вверх. И настроение — в этой связи — разумеется, было совсем недурным. Но Лиз Лайнберри — личный секретарь государственного секретаря, которая, по слухам, была личным секретарем едва ли не всех государственных секретарей США, окатила их ушатом ледяной воды.
Такое — по крайней мере — было ощущение. У каждого.
— Какое сегодня число, джентльмены? — вопрос прозвучал резко, будто встреча назначена была на другой день и оба просто непростительно запутались в календаре.
Но дело, разумеется, было не в этом. У вопроса был контекст. И первым его осознал, разумеется, Стив.
— 15 апреля, мэм.
— Вот-вот, на столе у нее, между прочим, кипа газет с жуткими фото. А я только что отправила в Белый дом текст, который президент должен будет произнести в разговоре с русским. Соболезнования, и все такое. Не думаю, что она в восторге от этого текста. Словом, вы поняли меня, джентльмены — и твердо знаете теперь, на что можете рассчитывать сегодня.
— Спасибо Лиз.
Очки в тонкой оправе держались у Мадлен, как всегда, на кончике носа. Губы были сжаты в тонкую, едва различимую линию, отчего еще больше становились заметны морщины вокруг, будто линии, которые наметила старость, имеющая свои планы на это лицо.
Она не стала их томить, хотя любила иногда подержать посетителя в трепетном неведении — замечен или нет, вправе ли дать знать о своем присутствии или следует дождаться, когда вельможный хозяин кабинета обратит на него внимание самостоятельно. Она сняла очки — небрежно отшвырнула их в дальний угол стола. Газета последовала туда же. «Потом станет искать и то и другое», — отстраненно подумал Стив, но, разумеется, промолчал.
— Ровно год назад. Надеюсь, вы уже ознакомились с прессой, и нашей, и русской, и вообще. И CNN, ВВС… будто в мире не происходит больше нечего. Один прошлогодний Буденновск.
— Это жареное, мэм. Даже с прошлого года — оно хорошо идет с прилавков.
— Если это все, что ты собираешься мне сказать, Дон, то лучше сходи к Лиз и попроси кофе с булочками. Именно сходи — она это любит.
— Разумеется, мэм.
Стиву показалось, что Дон почти счастлив. А он? Пауза повисла в воздухе, сгущаясь едва ли не до ощутимого удушья. Наконец она заговорила.
— Знаешь, малыш, я всегда знала, что политика — это искусство принимать непопулярные решения. Я и теперь так считаю, хотя — поверь, это не обычное дипломатическое лукавство — мне искренне жаль тех людей. Погибших в Буденновске. И эти беременные женщины в куцых сорочках, босиком бегущие под дулами своих и чужих, — каких детей они родят? Что будет с психикой этих людей, виноватых лишь в том, что 15 апреля 1995 года мать оказалась в роддоме. Но. Если бы кто-то вдруг отмотал время назад, к тому нашему разговору, когда я лежала в больнице после этой идиотской истории с креслом. Стив изумленно поднял брови. По крайней мере, попытался изобразить этот жест.
— Да не гримасничай, сделай милость. Про эту историю говорит весь Вашингтон, а ты мне здесь изображаешь святое неведение. Не лукавь, мальчик, тебе не к лицу. Так вот я и тогда, на больничной койке, сказала бы то же самое — и Дон отправился бы к своим друзьям в Лэнгли, и цепочка потянулась бы дальше через Европу или ближний Восток — не суть. Но этот человек — Басаев получил бы свои деньги и сделал бы то, что сделал, но… Все это я готова повторить ради результата, который не только не наступил, но, как мне кажется, стал еще более далеким и недосягаемым. Влияние Коржакова растет, не так ли, Стив?