Дождливое лето

Мы тоже смеялись, а я подумал, что не худо бы познакомиться с этим дядей Федей. У нас с Аликом уже не раз так бывало: он меня знакомил с одними интересными людьми, я его — с другими.

— Погодите, — сказал Алик, — это еще не все. Знаете центральный бульвар в Феодосии? Тот, что от вокзала к порту?

Все это место, конечно, знали.

— Так вот, едем раз по бульвару. Вдруг останавливается. «Время есть?» «Есть», — говорю. «Тогда смотри». Я глянул по сторонам — ничего особенного. Каменная полированная глыба среди цветов торчит. «Постамент, — говорит дядя Федя. — Сначала тут стоял памятник Александру Второму Освободителю от граждан города Феодосии. У нас дома есть снимок. Дедушка привел сюда моего папу — еще мальчика — и сфотографировался. После революции царя скинули, поставили красноармейца. Мой папа привел меня — совсем пацана — и тоже сфотографировались. Потом красноармейца убрали, поставили Сталина. Помню, и я привел сюда сына — сфотографировались, дома карточка лежит. Потом Йоську скинули, и, слава богу, пока никого нет. А с другой стороны — внук подрастает. Неприлично перед пустым камнем фотографироваться, а нужно — семейная традиция. Может, меня пока поставить, а? — дядя Федя подмигнул. — Других кандидатур не вижу». Мы постояли еще немного и поехали дальше.

Алик замолчал, и мы молчали, будто ждали продолжения.

— Ну и что? — спросил наконец Костя.

— Ничего, — сказал Алик.

А я поинтересовался:

— Он что, тоскует, твой дядя Федя?

Алик рассмеялся:

— Из-за того что постамент пустой? Ни в коем разе…

История шофера Мити с первых слов поразила нас. Он начал так:

— Когда меня выпустили из сумасшедшего дома… — Потом спохватился: — Да вы не подумайте чего. Просто начальника табуреткой стукнул. А он не понял. Если б вышестоящий, еще туда-сюда, а подчиненный — значит, сбрендил. Другой бы под суд упек, а этот сунул в психбольницу…

— Подожди, — строго остановил Костя. В нашем Самом Главном тоже, видимо, проснулся начальник. — Стукнул за что?

— Зараза был, — просто ответил Митя. — А я этого не переношу. Чуть что — начинает права качать. «У вас, — говорит, — в голове полторы извилины». И, главное, все на «вы», на «вы»… Ну пока он с другими, я молчал, а когда меня тронул, не выдержал. «Хватит тебе, — говорю, — гвозди заколачивать. Надо мной ты погоду строить не будешь». Ну и слово за слово… Я ж контуженный на войне. Да я не об этом собирался. Вот вы все хахоньки: рационализатор, общественный автоинспектор, а машина поломалась и стоит. Какого-то афериста дядю Федю вспомнили. Я ж все понимаю. Так я, во-первых, никакой не автоинспектор. Еще чего не хватало! И машина тут ни при чем. Для меня дело, чтоб вы знали, всегда на первом месте…

— Ну! — не удержался, съязвил Костя. Его физиономия начала расплываться улыбкой, он бы еще что-нибудь сказал, но напоролся на Митин взгляд — терпеливый, спокойный и, пожалуй, сочувственный. Так смотрят на убогих. И наш Самый Главный стушевался.

— Вышел я, значит, из этого дома, — продолжал Митя, — вернулся в Керчь. Начальник как увидел — чуть в обморок не упал. Змея очковая. Головастик. Его коброй ребята из-за очков называли. И я ему с ходу рубаю: «Когда приступать?»

— А что за контора была? — спросил Костя, и это было как извинение за недавнюю бестактность.

— Дорогу строили. Я на «студебекере» щебенку возил. Для отсыпки полотна. «Так когда, — спрашиваю, — приступать?» А у него глаза в разные стороны вертятся. «Ладно, — говорю, — сегодня в ночь заступаю». Потом нашел своего дружка — и пошли с ним к Маруське. Она, конечно, обрадовалась, побежала самогон доставать. А я сел на лавке, задумался. Зачем, думаю, сразу в ночь напросился? Можно было и с утра начать. Ну а раз сказал, значит, всё. «Об чем мозги сушишь?» — спрашивает дружок. «Да вот, — говорю, — закуски нет». «А это что?» По комнате поросенок бегает. Махонький, как собачка. Я разозлился, поймал его, зарезал, смолить не стал, выпотрошил — и в казан. Пришла Маруська, видит, что поросенка нет, заплакала. «Не реви, — говорю, — дура. Он мне всю плешь визгом проел. Кто тебе дороже — я или поросенок?» Замолчала, ставит самогон на стол. Выпили, закусили. Маруська юлой вертится, даже подпевать стала. Глянул я на часы: пора. Дружок тоже встает. «Пошли», — говорю. А она скисла сразу: «Вы что же, мальчики, оба уходите? — И чуть не плачет: — А чирикать кто будет?» Кому что, а куре просо. «Некогда, — говорю, — чирикать. Служба есть служба. Понимаешь? Дело превыше всего». И мы пошли. Несмотря ни на что. Ясно?

Митя замолк, а мы обалдели. Вдруг тоненько захихикал Костя.

— Чирикать, — наконец выговорил он. — С ума сойти! Чирикать…

А Митя уже подкладывал дрова в костер. Делал он это спокойно, неторопливо, заранее прикидывая, где какая палка удобнее, лучше ляжет.

— Когда это было? — спросил Алик.

— В сорок седьмом — когда же еще…

Следующей была моя очередь, а что я расскажу? Как-то подспудно я думал об этом, слушая и Алика, и Митю. Что же я могу рассказать о Киммерии? Как вообще получилось, что мы сидим здесь? И потрескивает костер, а чуть поодаль в темноте какой-то зверек осторожно шуршит опавшей листвой и всякий раз испуганно замирает, чтобы минуту спустя опять нечаянно зашуршать…

Во всем, в конце концов, виноват я. Это я их растормошил, заявив однажды, что пришла пора сдуть пыль забвения с памяти о Киммерии. Так прямо и сказал. Но когда впервые мелькнула эта мысль? Уже и не вспомнить. Хотя постой, постой…

Нужно разобраться, имеет ли это отношение к сегодняшнему вечеру. Сначала мы, два лоботряса, невероятно томились на скучнейших университетских лекциях. Было это в том же сорок седьмом, когда Митя вышел из сумасшедшего дома. Нам, лоботрясам, было по двадцать два, и у обоих позади оставалась война и военная служба. Самим себе мы казались ребятами что надо: умели пить и знали, где что находится у девочек. На переменах мы собирались покурить вместе с другими такими же, донашивавшими сапоги и гимнастерки, и кто-нибудь, разглядывая бахрому на обшлагах кителя, случалось, говорил: «Что-то мы пообносились, мальчики…» Единственные, кто нам завидовал, так это пацаны. В том числе и те вчерашние пацаны, которые недавно получили аттестаты зрелости и теперь сидели в аудиториях рядом с нами. Еще бы им не завидовать: сокурсницы отдавали предпочтение нам — всерьез курившим, всерьез брившимся и бедствовавшим от безденежья. Девочки — вот кто действительно страдал, сострадал и вообще относился к нам серьезно.

Ах, что за времена! Сколько упущено и потеряно! Тогда еще не поздно было вернуться чуточку назад и пойти другой тропкой. Сейчас этого не сделаешь.

Я представлял себе университет, который должен был стать моей альма-матер: вдохновенные лекторы, бурлящие аудитории, споры ради выяснения истины… Ничего такого не было. А может, это просто мне так не повезло? Почему-то особенно поражала мелочность в отношениях преподавателей и студентов. Будто в очереди за селедкой, никто не хотел верить друг другу.

— Кто автор романа «Гвади Бигва»?

— Лео Киачели.

— И вы читали этот роман?

— Конечно.

— А кто там главный герой?

— Гвади Бигва.

— Значит, читали роман?

— Так точно.

— А как звали собаку Гвади Бигвы?

На всю жизнь запомнил: ее звали Буткия.

Однако я не об этом. Мы томились до тех пор, пока моему дружку и соседу не пришла в голову счастливая мысль. Однажды он достал из кармана спичечную коробку.