Дождливое лето

«Убери руки», — яростно прошипела Любочка и стала его раздевать. Она была не в себе. Увидев ссадины на животе и на ногах (они представлялись ей страшнее, чем стоили того), она затрясла головой (и рассыпались, закрыли лицо волосы): «У, гады…»

Санька положил ей руку на голову и привлек к себе: «Ничего страшного. И не болит почти. Могло быть хуже…»

Она выпрямилась, откинула рукой волосы, и Санька поразился тому, как сочетались на ее лице беспомощно, жалко дрожащие губы и сузившиеся в отчаянной решимости глаза. Любочка встала, заперла дверь на крючок, погасила свет и легла рядом. «Иди ко мне», — прошелестели ее пересохшие губы.

Любил ли он ее? Пустой вопрос. Тогда — любил. И женился бы, и никуда не поехал, захоти она этого. Что было бы потом? Вопрос еще более пустой и никчемный. (Сейчас, оглядываясь в прошлое, с уверенностью можно было сказать только одно: нарожали бы детей. У Любочки их, кстати, оказалось трое. «И этот югослав всех увез с собой?» — «Нет, старшая дочь к тому времени сама вышла замуж…»)

Любила ли она? Санька этим вопросом не задавался. Нужны ли еще доказательства?..

Однако дальше все пошло как-то не так. Он не думал о власти над нею, о праве на нее — Любочка сама вручила ему и власть и право, но при этом будто приглядывалась, как же он воспользуется ими.

Впрочем, это более позднее — совсем, может быть, даже недавнее — прозрение, осознание далекого уже прошлого. А тогда все шло само по себе. Или казалось, что идет само по себе. Хотя, может, и в самом деле все было именно так?..

Давно и каждому было ясно, что Санька Пастухов должен учиться в Москве. Как несомненно было и то, что мальчик в одиннадцать часов должен быть в постели. Единственный, кто мог все это поломать, был он сам. И поломал бы, е с л и  б ы  Л ю б о ч к а  з а х о т е л а. Таким образом, и власть и право возвращались — наподобие шарика от пинг-понга (стол с сеткой стоял в спортзале школы, но шарики и ракетки наиболее завзятые любители приносили с собой). Перебрасываться шариком можно долго, однако рано или поздно он все же выйдет из игры. На том и построена игра.

Если бы Любочка захотела… Да, господи, могла ли она  з а х о т е т ь, то есть потребовать чего-то? Чего, собственно? И за что? Как расплату?

Все представлялось несомненным: и то, что они должны быть вместе, и то, что он скоро уедет. И никто от этого раздвоения не сходил с ума. Но как она плакала в последний вечер, прощаясь с ним!

Что может быть банальнее! Но, по-видимому, каждая женщина должна через это пройти.

Они переписывались, строили планы, бывали вместе, когда он приезжал, и если бы Любочка захотела…

Они становились другими, их жизнь стала другой, и это было не остановить. Однажды он не смог (действительно не смог — послали в стройотряд) приехать на каникулы, а в другой раз приехал и не застал ее — послали на курсы товароведов, как сейчас помнится, в Донецк. А потом вернулся, отслужив в армии, тот парень.

Уже не вспомнить, как случилось, что в их переписку из-за какого-то пустяка неожиданно ворвалась раздраженная, вздорная нотка. Ничего удивительного. Рано или поздно это должно было произойти. Сама переписка оборвалась. Думалось — ненадолго. И вдруг Зоино письмо, где в самом конце и словно между прочим: Любочка вышла замуж.

Были ревность и ощущение удара, но и чувство облегчения тоже, признаться, было. Как сегодня утром, когда сбежал тот приблудный пес. А останься она, увяжись неотступно следом?..

Странное дело, но сейчас Пастухов чувствовал себя виноватым и перед Любочкой, и перед тем парнем. Хотя — в чем? Уж не в том ли, что этот ее муженек спился?.. И сама эта история — вполне, в сущности, житейская, обычная: мало ли ребят схлестываются из-за девчонок, мало ли девиц спешат расстаться со своим девством! — показалась почти трагической. Ведь все хотели счастья. Ан нет. Или просто гормоны разбушевались и привели в движение все остальное?

Не хотелось так думать, а думалось.

Не надо было Любочке выходить замуж за того парня, не надо. А за кого же? Уж не за тебя ли?

— Что значит — под конец? — переспросил Пастухов.

— Так он же умер ужасной смертью, — сказала жена Василия. Она явно ждала расспросов, и Пастухов, чуть помедлив, спросил:

— Что значит — ужасной?

— Однажды утром нашли в речке. Так и не выяснили: то ли сам пьяный упал, то ли его столкнули. Хотя кому он был нужен?..

«Вот даже как, — подумал Пастухов, — «кому он был нужен?..».

Елизавета Степановна слушала с любопытством и, заметив некоторую горячность Пастухова, время от времени на него поглядывала. Разговор, однако, оборвался с приходом новых гостей — мужчины и женщины, которые будто созданы были, чтобы олицетворять супружескую пару, тот ее вариант, когда верховодит жена. Мужчина — в легкой синей флотской курточке, вполне затрапезной, словно человек только что с вахты, но почти наверняка это было не так: курточка без погон, а человек по возрасту (он был ненамного моложе Пастухова и Василия) и по облику явно тянул на «чифа» — старпома или «деда» — старшего механика и на службу должен бы явиться одетым вполне по форме. Женщина же была при параде — в светлом брючном костюме, который подчеркивал ее несколько избыточные округлости; вряд ли ей стоило втискивать себя в брюки, но какая женщина устоит перед модой, а эта к тому же была не из тех, кому можно хотя бы только намекнуть на это.

— Ну вот, все и в сборе, — сказал Василий, предвкушающе потирая руки. — Прошу на веранду.

— Ты бы хоть познакомил людей, — напомнила его жена.

— А мы отчасти знакомы, — сказала дама в костюме, улыбаясь Пастухову. — Я даже бывала у вас в доме. Не помните? — И объяснила: — Я училась в одном классе с Зоей и даже бегала с нею по вашим делам… — Тут ее улыбка стала загадочной, намекающей, кокетливой и бог знает еще какой. — Вы даже не представляете, сколько шума наделала ваша история! Мы, девчонки, с вас и Любочки глаз не спускали… — Она вдруг спохватилась или сделала вид, что спохватилась: — Может, это секрет? — спросила, продолжая улыбаться и бросив взгляд на Елизавету Степановну. Однако остановиться все же не могла: — Хотя какой может быть секрет школьной, детской истории!.. Но мы-то ладно, а вот бедные учителя — каково было им!.. — И она поспешила разъяснить: — Ромео и Джульетта хороши в театре, а в школе — сами понимаете…

Жалости к учителям, если по совести, Пастухов ни тогда, ни сейчас не испытывал, сам вернувшийся к прежнему разговор показался ему вдруг неприятным, но женщину эту, так хотевшую, чтобы ее наконец вспомнили (ради этого и затеяла разговор), в самом деле вспомнил — словно проявилось что-то в памяти или увиделось резче: сквозь отделанное косметикой полноватое (вполне миловидное) лицо, обрамленное тщательно уложенными волосами, на миг проступила девчоночья розовая, пухлая, любопытствующая рожица и торчащий на затылке жиденький пук схваченных резинкой волос. Уже тогда на этой рожице было написано: хочу все знать. И было ясно, что этот неизбывный интерес направлен отнюдь не на науки.

Всезнающие женщины (а это четко очерченный тип) вызывали у Пастухова особую настороженность с тех пор, как заметил эту черту у собственной жены. Всезнание и осведомленность тут специфические: кто с кем, кто кого, кто кому и т. д. Раздражало стремление выплеснуть это знание, заявить о нем, показать свою информированность. А сейчас к тому же мелькнуло подозрение: уж не этой ли давней — скандальной, надо признать, с точки зрения школы, — историей он был интересен и Василию с его женой, и этой мадам Всезнайке с ее мужем? Уж не ради ли того затеян сам вечер, чтобы завтра можно было посудачить: «Помнишь Саньку Пастухова? Ну того, что с Любочкой Якустиди в десятом классе… Да-да. Он еще с фонарем и расквашенными губами явился в школу, а она, Любочка, от него ни на шаг… В учительской шорох и паника, что делать, не знают. Его спрашивают, что случилось, что, дескать, за вид, а он говорит, что завинчивал лампочку в подъезде и свалился с табуретки. Помнишь? Еще тетка его ненормальная приходила, будто между делом, будто нечаянно в школу: да-да, мол, все в порядке, просто мальчик вчера вечером оступился во дворе и упал на каменной лестнице… Смехота! Хотя бы о том, что врать, заранее договорились… Вчера этот Санька у нас был. Все такой же. Опять с какой-то новой дамочкой. О Любе, кстати, спрашивал. Посидели потрепались. Он еще говорил…»