Страница 29 из 85
Но Дама Треф, Дама Треф, милая Елизавета Степановна… Она-то почему решила, что он, Пастухов — этакий самодовольный Карлсон? Неужто дал повод? Ну что же — так тому и быть: «Я красивый, умный и в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил!» Так ли уж это плохо?..
Им обоим случалось потом вспоминать этот первый (да, в сущности, первый) их разговор — не считать же разговором те фразы, которыми обменялись ночью, когда, проводив Ванечку, возвращались в лагерь!
Странным образом потом этот разговор стал казаться и напряженным, и волнующим, полным скрытого смысла. Елизавета Степановна, к примеру, напоминала:
«Вы заметили — ну конечно, заметили, я видела, — как я спрятала что-то на столе, закрыла папкой?.. Знаете, что это было?»
«Письмо, которое прятали от нескромных глаз?» — усмехнулся он, и теперь ему казалось, что действительно подумал тогда о таком письме, адресованном к о м у - т о.
Она покачала головой, светясь от предвкушения того, что скажет ему, и слегка досадуя на его недогадливость.
«Какой-нибудь рисунок?» — пытался угадать Пастухов, не очень, однако, сказать по правде, любопытствуя.
«Нет! Вот это… — И она показала листочек. — Зоя сказала, где прячет папку, но предупредила, что вы не любите…»
Она не договорила, чего он не любит, но Пастухов уже понял: стихи. Опять эти его юношеские стихи…
Как объяснить, что ему действительно неприятен разговор о них! Не потому, что он их стыдится — стыдиться там как раз нечего. Но вот, скажем, мама с умилением разглядывает, а то и показывает кому-то чудом сохранившуюся сморщенную соску-пустышку, которую когда-то сосал ее Саня, и просветленно возвращается мыслями к далекому прежнему времени надежд и мечтании, когда сама она была молода, а ему, Александру Николаевичу Пастухову, ныне сорокалетнему, разведенному, жителю города Москвы, приехавшему сейчас в отпуск на милую родину и решившему по велению, так сказать, души заняться некоторыми разысканиями, эта соска не то что неинтересна — сам вид ее раздражает. Да и никому, кроме мамы, она не интересна. И думаешь: слава богу, что сохранилась соска, а не что-нибудь еще.
В этом случае было, конечно, не совсем так. Зоя — не мама, стихи — не соска. Зоя гордилась его сочинительством, все ждала (ей-богу, больше, чем сам он) каких-то результатов, но их нет и давно ясно, что не будет, — так хватит об этом! Хватит!
Однако что там извлечено на этот раз? Пастухов взял листок.
О порт Находка — он не за горами.
Лет двадцать, и не более, пройдет —
Кораблик мой бумажными бортами
Раздвинет холод этих серых вод.
Я наберу балласт черновиков —
Как тяжелы отброшенные строки! —
И налегке, как в лучший из миров,
Отправлюсь в установленные сроки.
Для плача есть причины и для смеха —
Бумажные властители морей!
Конечно, это сущая потеха.
Но я не знаю лучших кораблей…[3]
С трудом припоминалось: что стало поводом для написания этих стихов? Прошло-то с тех пор б о л е е двадцати лет…
Пастухов с любопытством рассматривал листок; его привлек почерк — его собственный неустоявшийся юношеский почерк. Написано чернилами — шариковые ручки были тогда в редкость. На этом же листке еще одни стихи:
«Осторожно, двери закрываются!» —
Каждый день я слышу голос строгий.
Он неодинаков, он меняется,
Этот глас невидимого бога.
Он бывает и мужским, и женским,
Но одно и то же повторяется
Грустно, озабоченно, небрежно:
«Осторожно, двери закрываются!»
Я умру, и ты умрешь наверное —
В мире все когда-нибудь кончается.
Но сквозь век проносится нетленное:
«Осторожно, двери закрываются!»
Люди суетятся и толкаются
И за безделушки, в общем, борются,
Потому что двери закрываются,
Кажется, вот-вот они закроются…[4]
Тут предыстория была яснее: он осваивал, постигал Москву. Этот листок Пастухов прислал Зое в ответ на обиды по поводу его молчания и обвинения, что он, как видно, совсем уже стал «московской штучкой». А до этого она как бы между прочим сообщила, что Любочка Якустиди вышла замуж. Переписка с самой Любочкой оборвалась еще раньше.
Господи! Если бы кто-нибудь знал, как он был тогда одинок! Надежды возлагались на родственников по маминой линии: они-де примут участие в мальчике. Такие обещания щедро давались, когда дядя — мамин двоюродный брат — был в гостях. Да, конечно, парню надо учиться в Москве! Где же еще, как не в Москве! На первых порах остановится у нас, поживет, осмотрится, а там — общежитие или снимете угол… У себя дома — на трезвую голову и в присутствии жены — дядя ни о чем таком не заикнулся.
Да ладно, что теперь вспоминать. В сущности, он был прав, этот дядя. Напрасно, конечно, болтал о московском гостеприимстве, разморенный южным солнцем и портвейном, а вообще был прав: какое там гостеприимство в коммуналке с тремя соседями!..
Да! Вот что: от того времени у Пастухова так и осталось представление о москвичах (к коим и себя теперь причислял) как о людях, воспринимающих свое проживание в столице как некую форму избранности. «Постоянка» (пришлось столкнуться с таким термином), постоянная московская прописка стала чем-то вроде грамоты о пожаловании потомственного дворянства.
Елизавета Степановна смотрела с ожиданием и любопытством, а Пастухов положил листок, исписанный таким знакомым, но теперь уже чужим почерком, и спросил:
— Вам это правда нравится?
Она как бы спрятала взгляд (слово «потупилась» явно не подходило ей, она была не из тех женщин, которые «потупляют взор»), но тут же снова глянула на Пастухова:
— Мне нравится человек, который мог это написать…
Вот так. Слова эти к тому времени ничего уже не решали — все было решено раньше, и все же…
А в тот вечер разговор в конце концов пошел, как чаще всего у нас бывает, о деле, которым последнее время занимались, об экспедиции, о том, «что там у нас наверху». Впрочем, не только там, но и здесь, внизу, столь многое неожиданно и прихотливо переплелось, а если не переплелось, то сблизилось, высветлилось, предстало в новом ракурсе… Возникла такая пестрота имен и событий, что впору было руками развести. Особенно Елизавете Степановне, которая многого все-таки не знала.
— Зоя говорила, что вы собираетесь написать книгу…
Странно. Не могла Зоя такого говорить, об этом разговора с ней не было. А может, могла? Предвосхищая, так сказать, намерения друга детства…
— Не знаю.
— О чем же?
И тут Пастухов, ступив на благодатную почву, почувствовал себя даже в ударе.