Торговцы Болью

страшным внезапным громом, грохотом, обстреляв градом и ливнем землю обетованную, всю

ее изрешетив. Впрочем, так повелось с давних пор, и было всегда, когда погибала душа и когда

ее бесцеремонно, как ни в чем не бывало, губили и убивали.

– Да,- считал Том,- если человек и умирает, то прежде всего, когда это происходит социально.

Он долго еще стоял у картины, которая его буквально сразила. Хоть мастерство ее исполнения

далеко было от идеального, но то, что он в ней прочитал и увидел… О нет, Боже мой, это

решительно невозможно,- противился себе Том,- она никак не могла сотворить подобное. Это-то с её характером?1 Том смущенно, неуверенно и удрученно мотал по сторонам головой, ничего не понимая, и ему впервые в жизни показалось, что он въявь ощутил, что значит быть в

лесу и не видеть за ним деревьев.

– Да нет же,- уверял он потом себя,- ведь необязательно тому, что я увидел, ощутил, прочитал, отражать чувства и умонастроения художника именно в этом объеме и в этом контексте. Нет, я

не верю. Возможно, она подсунула сестре чужую работу, чтоб возвысить себя… впрочем, может…

Сомнения раздирали его разум.

Подсознание подсказывало, что далеко-далеко внутри, где-то за N-й дверью человек этот

совершенно иной, нежели воспринимается его поверхностная, внешняя мантия. Но как же

дойти до сей, N-й двери, когда ты напрочь отвергаешься уже на подступах к самой первой?

– Отвергаешься или отвергаешь?- задавался вопросом Том.

Впрочем оба эти понятия и определения, выражавшие действия и являвшиеся атрибутом

называемого Томом его величеством “невозможностью” были для него своего рода гарантом

и щитом против всевозможных нападок и выступлений против него, что придавало ему

некоторую смелость и защищенность от социальных потрясений и катаклизмов, и ориентиром

при решенье войти в неизвестный ему доселе темный, загадочный и холодный извилистый

лабиринт.

Он не мог рисковать ничем, ибо Невозможность есть невозможность, она величава и содержит

в себе множество комплексов, противоречий и несоответствий, покуда еще разящих человека

даже похлеще смерти, все посты разводящей. Что же толкало Тома к решению войти и пройти

в этот адский лабиринт?

– А, я знаю,- отвечала Тома с присущими вульгарностью и нахальством,- тебе захотелось

отведать моих пончиков. Может быть, тебе хочется остаться сегодня у нас?

– Тьфу на тебя, – разразился в душе бранью Том, едва удержавшись от искушения ее

высказать.

Дикое желание плюнуть на все, выругаться в адрес художницы, уйти прочь от нее, и навсегда, противилось и боролось с не менее диким и адским вожделением встретиться, увидеть, нежно

соприкоснуться с ее болью на полевом, энергетическом уровне, с болью, с которой он

соприкоснулся уже на ее, вернее в ее картине, когда он силился определить ее истинный

адрес, местонахожденье в ее душе. Ведь это для Тома было настолько знакомым, а посему

важным, что оно, это обстоятельство, обязывало и призывало его к адскому терпению. Он ясно

осознавал, что ему, хоть с трудом, но придется принять все ее условия.

Разное в разном проявляется по-разному и из-за того, отчасти, можно судить об общности

некоторых черт, консистенций, по одинаковым результатам конечных проявлений. Боль, подобно веянию ветров, многочисленными энергетическими полями пронизывает все и вся на

этом свете, она проходит и сквозь души и тела всех людей и других живых существ, но

цепляется и находит пристанище не в каждом человеке и не в каждом существе. По-разному

счастливы и горестны, богаты и бедны и те, для которых эти ветры проходят бесследно, и те, в

ком они оставляют следы и отпечатки.

Да, и Тома и Том, в этом плане, были детьми одних общих родителей, детьми тех ураганных

ветров, что пройдя сквозь их души, не на шутку обожгли их сердца. Быть может, эта боль и

роднила их в чем-то, несмотря на внешнее и некое внутренее абсолютное несходство. Быть

может, именно она сделала их обоих большими художниками – ее от кисти, а его от пера, навсегда соединив и сковав их души неразрубаемой цепью, невидимой и невесомой, но

чрезвычайно прочной. Словам она не дается, они лишь чувствовали ее, когда шарахались друг

от друга в разные стороны, едва улавливая ответ: стойте оба и не разбегайтесь, не забывайте, вы разные, но мои дети, а в остальном ведите себя, как хотите. Плюс ко всему Том был

неженат, Тома была незамужем, оба чаяли и желали встретиться с идеалом, с парусником

надежды, а взамен…

Том пошел по пути тоски и печали, тихих, молчаливых и невидимых внешне грез. Но вскоре он

обнаружил, что боль приносила ему, помимо всего прочего, величавость и силу духа. Он часто

брался за перо, словно за саблю, взлетал в седло ретивейшего коня и, с яростью размахивая

“шашкой”, устремлялся рысью по фронту белой бумаги, чернилами, либо пастой, словно

кровью, изливая всю боль, вновь и вновь, полней и полней. И этот акт был его коньком, здесь

он был асом и равных ему, в этом, как казалось, не было на земле никого. Всякий удар судьбы, всякую неудачу, он воспринимал как удар молнией, следующая за ним боль взметала в душе, после сражения, яростью, а усеянные строками боли листы бумаги приносили наслаждение

обретенной свободой и высвобождением.

Душа, вконец излившись в упоение происшедшим, упивалась сладостью ощущений. Он

побеждал лишь сознаньем того, что испытал поражение. И так всегда, вновь и вновь. Но с

каждым разом, с каждым сражением и боем силы его иссякали, и никто, кроме Господа Бога, не знал, насколько ему их еще хватит.

Что же до Томы, то она избрала путь совершенно иной, путь внешней веселости,

легкомысленности, безразличия, безрассудности и еще многого отрицательного, что по ее

мнению помогало ей выжить. Она не могла лгать лишь самой себе и когда оставалась наедине

с самой собой, слезинки, падающие из глаз, звенели, отзываясь на немые ее вопросы:

“Опомнись, Тома, к чему это тебе? Выставлять себя напоказ с самой худшей стороны, нарочито, так ведь не поступает ни один нормальный и здравомыслящий человек. И потом ты

не пацанка и не мальчишка, ты девушка, которой пристало больше мягкости, женственности и

нежности”, на что она, назло себе, нетерпеливо отмахивалась: “Нет, я все-таки не пересилю

себя и не останусь ровной и однообразной”.

– Будь проклят этот мир с его жестокостью и бесчеловечностью, сотворивший тебя такою

прекрасной и сделавший невыносимой,- возмущался Том,- это все от бестактности и

бескультурья. Виноваты материальная и духовная нищета и всякое прочее. И больше всего его

бесило общество низкотравных самцов, постоянно окружавших и преследовавших ее, норовивших воспользоваться при случае предоставленной им возможностью.

– Будь они прокляты,- во всю глотку орал в душе Том,- будь они прокляты! Приучили ее

смотреть на мужиков, как на подонков и диких животных!

– Нет, Том, ты не прав,- думала между тем Тамара,- и я постараюсь тебе это доказать. Ты лишь

прикрываешься красивыми словечками и благодеянием, но при случае расколешься, очень

просто и быстро, как грецкий орех, стоит приложить лишь мини-максимум усилий.

– Ну, скажи, хочешь сегодня у нас остаться?-прозвучал громкий вопрос.

У Тома все поднялось в душе, он ринулся было бежать, но невидимая нить крепко держала и

не отпускала его.

– Скажи-ка мне лучше, где ты шлялась сегодня весь день?