Страница 25 из 44
- Ну и что, мы вот в войну и после нее не такую сложную жизнь видали, - как бы оправдывался
Пармен.
- Короче, батя, базар нынче такой…
- Видишь, Ия, как он с отцом разговаривает, - накатились слезы на глаза старика.
- Прекрати сейчас же заставлять плакать моего больного, или же убирайся из нашей комнаты, -
скомандовала Ия.
- Хорошо, хорошо, - согласился Отар, - не понимаете по-моему, так буду говорить с вами по-вашему. Так вот, отец, я тут с утра на Сухой мост заскочил, на котором народ продает по
дешевке разную домашнюю утварь и в том числе, многие мои бывшие сотрудники.
- Ну и? – поинтересовался отец.
- Там я видел, как продают партийный билет, и когда я прикинул: нам на базаре, за продажи
твоего партбилета аж целых три килограмма картошки дадут.
Пармен Ильич умолк, задумавшись ненадолго:
- Я умру лучше с голоду, но свой партбилет никому продать не позволю, - твердо отчеканил
Пармен Ильич. - Все оставшейся жизни не хватит, чтобы рассказать тебе, что он значит для
меня, и как он дорог каждому настоящему коммунисту.
- Хочу на него посмотреть, - попросил он Отара.
Ия неожиданно набросилась своими кулачками на Отара и вытолкнула его в другую комнату.
- Я запрещаю тебе нервировать твоего отца, которого мне после долго приходится
успокаивать. Ты что, это специально делаешь?
- Да, специально, - согласился Отар, продолжая сопротивляться от ее не прекращающих ударов
по груди, - да полно тебе, - обнял он ее вдруг в свои объятия и прижал к груди, пытаясь хоть
так защититься от ее побоев.
Взгляды их встретились и пронзили друг друга, а через мгновение их враждебные взгляды
сменились на дружественные. Теплая волна разноцветных чувств волнами начали накрывать
душу и тело Отара.
Ия вдруг молча уронила голову на Отара плечо, а он сильнее обнял ее, словно пытаясь
полностью вклинится в ее тело.
- Отпусти меня, - шепотом полепетала Ия, Отар потянулся поцеловать ее в губы, но Ия молча
отвела голову в сторону.
- Не надо, - попросила она.
Отар тотчас же отпустил ее из своих объятий, и она как белоснежный голубь вылетела из его
рук в комнату Пармена.
В эти секунды объятий они поняли, что не понимали до сих пор, в течение нескольких лет
совместного сожительства.
Вскоре Отар вернулся в комнату отца с его партбилетом, орденами и медалями, которые
Пармен получал в военное и послевоенной время, и красной толстой книгой под названием: Великая Отечественная война.
Конфликт «отцы и дети», казалось, вновь разгорелся. «Никто не забыт, ничто не забыто» -
отзывался внутренним отголоском старый лозунг всей прошлой жизни Пармена и его
поколения. «Забыто все и забыты все», - возрождался новый лозунг современности.
Пока Отар вместе со своим отцом проходили на радость ему все важные веки его жизни, Ия на
кухне, сидя за кухонным столом чистила картошку и готовила еду, перебирая в памяти эпизоды
из прошлой жизни, из которых больнее всего в ее душе отзывались побои и развод с мужем.
Время шло для нее быстрее, чем для других и чем дальше она пускалась в погоню за ним, тем
сильнее сокрушалась, трудно признаваясь себе в том, что являлось выше ее сил, невозможность возврата прошлого, утерянного содеянного, и еще труднее было для нее
признание своей вины, гораздо легче обвинять всех и все вокруг. На нее находили порою такие
порывы ярости, что, дав им полную волю, казалось, можно было сокрушить вселенную.
- …Но прошлое не воротится и не поможет слеза… - звучали в сознании слова из известной
песни в исполнении певицы Нани Брегвадзе.
- Время лечит? Какого черта! – думала она, - наоборот, калечит.
Все летит мимо и пропадает пропадом, буквально все, к чему она стремилась всю свою
сознательную жизнь, чего добивалась, для кого, для чего…? – волнами накрывали мысли.
Трагическая несовместимость человеческих желаний, объективного и субъективного, а
может…
- Да, ну да, конечно, жизнь не «я так хочу…», а реакции на то, что есть и надо, в зависимости
от того, для кого живешь по гоголевскому и для кого соответственно получается, для себя – ни
для кого, для чужих – для себя и для него – для всех, - плыла она в море мыслей того
спасительного буйка – страха перед смертью, перед вступлением в неразведенное, за который
можно было зацепиться хоть ненадолго, отдышаться, передохнуть немного, а дальше
продолжить путь до следующего буйка, а не дальше, в глубь, в глубоких волнах которого
потоплялись, куда более большие люди-киты, чем она.
Она тешила себя мыслями о невозможности объять необъятное и постичь непостижимое, и все
же…, и в то же время убеждала себя, что если ей пришлось бы пройти заново свою жизнь, то
она повторила бы тот же путь и пришла бы обязательно к сегодняшнему положению, к тому, чему не стремилась, не желала и не шла, - но ведь пришла же все таки. Что это? – поражалась
она. Судьба человека в его характере? Имени? На его ладони?... или…?
Глаза и мысли поверхностно фокусировались на детскую передачу, шедшую по телевизору:
- Гуси-гуси,
- Га-га-га.
- Есть хотите?
- Да-да-да!
- Ну летите же домой!
- Нам нельзя.
- Почему?
- Серый волк под горой не пускает нас домой.
- Как точно, - удивилась она своему новому открытию, - ну конечно же, во всем виноват волк в
разных его проявлениях, в чертах, характерах, нравах, походках, традициях… человека, ну и
потом, конечно же, это работа, дом, окружение, в конце концов, это злополучное, «а что же
скажут люди»? Да мать их так, пусть что хотят, то и говорят. Да нет же, мы больше зависим от
своего окружения, чем даже думаем об этом.
- Ия, ну возьми трубку, - пришла смска на ее мобильник от дочери. Потушив недокуренную
сигарету, она хлебнула немного сока из высокого бокала и, словно ухватившись за
спасательную соломинку – пульт телевизора, начала переключать каналы.
Непокорная, смирись,
В руки себе возьми, уймись,
Покорности от меня учись,
В руки свои меня возьми,
И делай со мной все, что хочешь.
- Иди, ко мне, мой конь ретивый, коль счастье ты мне принесешь, - молвила она мысленно ему
в ответ.
Подустав в борьбе со своими мыслями, Ия едва только успев уменьшить «на полголоса»
включенный телевизор и повернувшись на бок, удобно устраиваясь к отходу ко сну, услышала
приглушенный скрип двери ее комнаты.
- Чего тебе? – поинтересовалась она у Отара, непрошено вошедшего в ее обитель.
- Пришел проведать, - немного растерялся Отар, - все ли у вас в порядке?
- Вот те и на, на живца и ловца, - мелькнула мысль у Ии. – У нас все ок, Отар, не видишь? Отец
давно заснул, и я уже собираюсь, так что покинь нас, пожалуйста.
- Да, да, конечно же, просто я тут небольшое стихотворение набросал и хотел узнать твое
мнение о нем.
- В такое позднее время, - включила Ия настольник над своей кроватью, – завтра нельзя?
- Да, конечно же, - согласился Отар, медленно отступая.
- Ну хорошо, садись сюда, - пригласила она гостя на край кровати. – Читай, свое произведение.
Не от старости мы стареем,
И не от прожитых нами лет,
От усталости мы стареем,
От обид и суетных утех, - начал Отар.
От обреченности и тоски стареем,
От несбывшейся любви и от лет,
Безысходностью гнетущих
Повседневностью житейских сует.