Пиратки

К сожалению, не только моя грудь давит на нее. Она замирает.

Я дрожу. Черт. Я не хотел, чтобы она это видела, но она определенно, блядь, это чувствует.

— Ты... твердый? тихо спрашивает она.

— Да.

Она чуть шевелится, словно собирается повернуться, но не делает этого. Я беру шампунь и выдавливаю немного на ее голову, а затем на свою.

— Не думай ни о чем, – говорю я ей. — Мне восемнадцать. Мне все время тяжело.

Уголок ее рта приоткрывается в улыбке. — Могу я посмотреть?

Я не отвечаю. Вместо этого я тяну ее за собой на несколько шагов, используя душ, чтобы намылить ее волосы. Я поглаживаю ее кожу головы обеими руками.

Никто никогда не видел меня. Не знаю, хочу ли я, чтобы и она увидела меня первой.

— Помнишь ту неделю снежных дней, которая была у нас четыре года назад? спрашивает она, двигая головой, пока я мажусь. — Это было в феврале, кажется?

— Помню. У нас было четыре выходных дня подряд. Деревья были повалены, в некоторых домах в сельской местности не было электричества.

— Я ненавидела это, – ворчит она. — Дополнительное время в школе означало, что нам придется наверстывать дни, что сократит наши летние каникулы, но... – Она сделала паузу. — Больше того, меня тошнило от снега. Было жутко холодно. Все вокруг постоянно было мокрым. Мир казался мертвым, потому что на улице никого не было.

Я запускаю пальцы в ее локоны, смутно вспоминая, как ей было скучно в тот год. Мне было все равно, что на улице. Ей и Кейду нужно было чувствовать ветер. Но не мне.

— Повсюду было серо, – продолжает она. — Серый дым из труб. Серый снег от жирных машин и шин. Я хотела поплавать. Покататься на мотоциклах. Чувствовать запах папиного гриля по соседству.

Я слегка оттягиваю ее назад, откидывая голову назад и ополаскивая волосы. Я смотрю, как пузырьки каскадом стекают по ее попке и бедрам.

Я опускаю рот к ее волосам, закрывая глаза. Блядь.

— Так ты мне сказал, – продолжает она, не понимая, насколько я возбужден. — Ты сказал мне «сделать это красиво».

Я сказал что?

Ты сказал, что можно найти красоту почти во всем. Думать о вещах, которые мне нравятся, и применять их к тому, что я вижу. Обрамлять все так, чтобы это было привлекательно для меня.

Ха, я ведь так и сказала, не так ли?

— Ты указал, что я люблю ночь, дерево за окном моей спальни и то, как оно шумит на ветру, – говорит она, и ты напомнил мне, что я люблю проказничать и люблю видеть новые вещи.

Да, к тому времени, как нам исполнилось четырнадцать, я знала о Дилан все.

Я провожу руками по ее волосам, разглаживая остатки мыла.

— А потом ты тайком увел меня из дома той ночью. Ее голос звучит так, будто она улыбается. — Ты отвез меня на озеро Блэкхок, и мы пили егермейстер твоего отца, лежа на снегу. Мы слушали, как зимний ветер проносится по голым черным ветвям, устремленным в ночное небо. Я слышала скрип дерева, который никогда не замечала летом, потому что слышала только шелест листьев или пение птиц. Она опускает голову, медленно оттирая мыло с рук. — Но когда их нет зимой, можно услышать сосульки. Увидеть, как они мерцают в лунном свете, и как пугает тишина.

Не помню, чтобы я говорил ей что-нибудь из этого. Наверное, «Егерь» все-таки был хорошей идеей.

— Или ты сказал просто улыбнуться, чтобы изменить мое восприятие, – добавляет она. — Ты сказал, что если ты улыбаешься, то что-то уже становится красивее, потому что ты смотришь на это добрыми глазами.

Определенно звучит как нечто странное, что я бы сказала в том же возрасте.

— Я начала понимать, что именно поэтому ты тогда так часто надевал наушники. Музыка тоже делает вещи красивыми.

Я медленно провел руками по ее волосам. Мой отец всегда был против того, чтобы я отгораживалась от мира этими наушниками.

Но...

— Ты ведь долгое время тренировался создавать что-то красивое в своей голове, не так ли? спрашивает она меня. — И это получалось, пока не перестало получаться.

К горлу подкатывает комок.

Она права.

Думаю, я даже не осознавал, что делал тогда, пока она не сказала это только что, но наушники помогали мне любить окружающий мир. Они создавали мне настроение. Они были мне очень нужны.

Но в конце концов их стало недостаточно. Мне пришлось уйти.

Она слегка поворачивает лицо. — Могу я теперь повернуться?

Мне все еще тяжело.

— Твои глаза будут добрыми, – говорит она почти шепотом, и я понимаю, что она нервничает из-за того, что я тоже ее вижу.

Я сжимаю ее верхнюю руку, подталкивая, чтобы она повернулась ко мне лицом.

Наши глаза встречаются, но ненадолго. Ее взгляд скользит по моей груди, и чем ближе она подходит, тем тверже я становлюсь.

Она облизывает губы и глубоко вдыхает, принимая меня в себя, а я впитываю ее в сантиметры между нашими телами. Я не тороплюсь, потому что она позволяет мне.

Капельки воды усеивают ее грудь, делая ее похожей на пот, и я знаю, что изгиб ее талии идеально подходит для моей руки. Я опускаю взгляд на ее плоский животик и тонкую полоску волос между ног.

Я хмурюсь.

Они так не растут. Она делает эпиляцию. Зачем?

Моя мама не раз говорила, что терпит такие лишения только ради моего отца.

Но я успокаиваюсь. Она говорит, что никто никогда не видел ее голой, так что я знаю, что это не для парня.

— Ты когда-нибудь натирал его?

Я поднимаю глаза на нее, переваривая ее вопрос.

Натирал? Я когда-нибудь мастурбировал? Она что, шутит?

Я вскидываю бровь, и она хихикает, закатывая глаза. — Я имею в виду, как часто ты кончаешь?

Я смеюсь, потирая челюсть. — Много, – наконец отвечаю я. — А ты?

Ее щеки становятся румяными, и она застенчиво отводит взгляд. — Много.

Моя грудь вздымается от сотни гребаных эмоций. Не могу поверить, что мы говорим об этом.

Она отворачивается к стене, ставит ногу на выступ и берет бритву, проводя ею по ноге. Я не могу оторвать взгляд от изгиба ее задницы, ее тонизированного бедра, воды, стекающей по ее телу. Она видит, что я смотрю, и ее взгляд снова падает на мой член. Она открывает рот, смотрит на меня, закрывает его, а потом снова открывает. — Могу я...?

Но она не заканчивает свой вопрос.

— Что? Я нажимаю.

Она качает головой и снова отводит взгляд. — Ничего.

Что она хотела спросить? Может ли она прикоснуться к нему?

Я снова пробегаю глазами по ее телу. Она позволила мне вымыть ее волосы. Может быть, она позволит мне посмотреть, как она трогает себя.

— Что? – спрашивает она.

Я поднимаю глаза и понимаю, что она смотрит на меня. Мне нужно уйти отсюда. Я хватаю полотенце и открываю занавеску. — Ничего.

Я оборачиваю полотенце вокруг талии и выхожу.

Она заканчивает и выключает душ, следуя за мной. — Ты собираешься сделать это сегодня вечером? спрашивает она.

— Что?

Она не отвечает, и я смотрю на нее в ожидании. В ее глазах загорается что-то озорное, и она снова бросает взгляд на мой член, теперь уже прикрытый полотенцем.

— Не льсти себе, – говорю я ей, беру с полки единственное полотенце и протягиваю ей.

Я хочу мастурбировать. Очень сильно. Но я не скажу ей об этом.

Она улыбается, довольная тем, что выстрелила.

— Ты купила ожерелье? спрашиваю я.

Она кивает, обматывая полотенце вокруг тела.

— Заприте двери, понятно? Я щипаю ее за подбородок, заставляя обратить на себя внимание. — На этой улице повсюду есть глаза, которые следят за твоей безопасностью, но это не значит, что твои старые друзья не попытаются прийти за тобой.