Река

Сперва она не понимала кого именно они преследуют – она просто следовала за лидером. Но постепенно, один запах становился все более отчетливым среди прочих. Она полностью сосредоточилась на нем и отделилась от взрослой волчицы, которая двинулась в другом направлении.

Прошло совсем немного времени, как она наконец смогла увидеть его. Кабаненок, бегущий так быстро, как позволяли его маленькие ножки, отделенный от своей семьи умелыми действиями взрослой охотницы.

Циэль не могла сдержать смех от чистой радости, от азарта погони, от испуганных визгов добычи, отчаянно зовущей своих родителей. Она уже не видела остальной лес вокруг себя, все ее зрение сосредоточилось на поросенке, который становился все ближе, и ближе, и ближе…

Большая фигура появилась перед ним; охотница, перекрывающая ему путь. Испуганное животное попыталось резко повернуть, но потеряло равновесие и покатилось по земле; выждав момент, Циэль нанесла удар.

Она вонзила зубы ему в горло, почувствовала, как кровь заполняет ее пасть. Ее сердце забилось еще сильнее. Это было такое блаженство, которое она никогда еще не испытывала, это было нечто, чего она всегда жаждала, даже не подозревая об этом. Охотница гордо наблюдала за убийством в стороне со скрещенными руками. Это был медленный и мучительный процесс для жерты, но она не стала вмешиваться. В конце концов, детям необходимо сначала дать все сделать по-своему, чтобы потом, на примере их ошибок, было проще научить их делать уже правильно.

Она терпеливо ждала. Прошло много времени – слишком много – с момента, когда она охотилась с кем-то вместе. Она была волком-одиночкой, и у этого были свои плюсы, но даже все вместе они не перевешивали ценность совместной охоты. Тот ореол загадочности, который она создала вокруг себя, особенно в отношении травоядных – ореол неостановимой убийцы-одиночки, которой не нужна была стая – был довольно эффективным, без сомнений. Но в конечном итоге не имело значение, как образ она себе создала, ведь она прекрасно понимала, что без стаи, возраст и старые раны рано или поздно дадут о себе знать. И что тогда?

Возможно этот ребенок напротив нее, сидящий на коленях, отрывающий куски плоти с еще шевелящегося тела поросенка был ее ответом.

“Как тебя зовут, белая?”

Белая волчица оторвалась от своей трапезы. Ее мех окрасился в красный цвет, прямо как и ее оскаленные клыки, с торчащими кусками внутренностей между ними – такого пира у нее явно давно не было, если он вообще когда-либо был. Она явно не поняла вопрос; возможно она спутала его с требованием. Низкое рычание, которое та инстинктивно начала издавать, было заявлением, что по законам стаи эта добыча была ее, и любой, кто захочет ее отобрать, сможет сделать это лишь силой.

Действует согласно законам, которым ее никто не учил. Возможно, важность воспитания и обучения была несколько переоценена, подумала охотница, проигнорировав предупреждение волчонка.

Охотница повторила свой вопрос, в этот раз на слабо-владеющем оленьем.

“Ном?” – произнесла он, показывая на волчонка.

Рычание стихло. Проглотив кусок теплого мяса, новоиспеченная хищница наконец ответила на вопрос: “Циэль”.

Охотница подняла бровь.

Значит, это действительно так…

В этот день Циэль покинула свою мать волчонком. Вернулась она уже волчицей. Победоносной, окровавленной волчицей. На душе у нее было спокойно и легко; это выражалось в ее мягкой поступи, в ее расслабленном выражении морды. Она встретила обеспокоенное лицо оленихи легкой улыбкой.

Матери даже не надо было спрашивать, как прошла охота. Она просто медленно кивнула и поприветствовала свою дочь. Мать предложила ей немного дождевой воды, собранной в вычищенную тыкву, которую та оставила у кровати.

И вот, в окружении дюжин рисунков, украшающих стены их пещеры, она тяжело вздохнула, смотря как ее дочка смывает с себя кровь.

“Циэль…”

Волчица прервала свое умывание и взглянула на свою маму – отметила ее нервное ерзанье. Но олениха плавным жестом своей руки попросила ту не отвлекаться, дочь удовлетворила ее просьбу.

“Циэль… - повторила мать. – Ты не п… не пер… не первая, кто носит это имя”.

“Мар…” - начала было волчица, но мать попросила ее помолчать еще одним жестом руки.

Олениха продолжила.

“Пе-перед тем, как я нашла тебя, у меня была… Циэль. Р-родная дочь. Добрая, - она запнулась. – Как ты”.

Волчица сосредоточенно слушала, вымывая свой мех. Она не никак не показывала, что слушает – она знала, что этого не требуется.

“Растила ее на п-пастбище. С другими детьми. Тогда я б-была… Любящей Матерью”.

Под натиском нахлынувших эмоций ее голос дал трещину. Олениха прервалась, пытаясь собраться с мыслями.

Даже юная Циэль уже знала, что последует за этими словами.

“А затем… Скорбящая Мать”.

“Почему… Скорбящая?”

Олениха закусила нижнюю губу. После непродолжительной тишины она произнесла слово, которого они обе опасались, каждый по своей причине.

“Ллоп”.

Они.

“Ллоп п-пришел. Сол. Когда я отвлеклась. Увел мою Циэль. Очень… далеко”.

Слезы соскользнули с уголков ее глаз, пропитывая мех под ними. “И я стала Ско… Скорбящей Матерью”.

Дочь посмотрела на маму. Смотреть на ее лицо в этом момент было пыткой; как только она увидела абсолютно опустошенное выражение лица своей матери, сердце Циэль замерло. “Ллоп забрал ее?” – она осмелилась спросить.

Олениха медленно кивнула, и тишина вновь воцарилась в их жилище. Одна, две, десять секунд тишины и когда Циэль смирилась с тем, что дальнейших уточнений не последует, ее мать продолжила:

“Но ллоп дал… дал кое-что взамен”.

Волчица подняла голову в растерянности.

“Ночи спустя, я нашла… нашла тебя. Сол, - буквально на секунду промелькнул намек ну грустную улыбку. – Брошенную. Я назвала тебя Циэль…”

“Почему?”

“Мне было… больно. Я хотела и-и-иметь возможность… снова произнести это имя… без боли”, - она всхлипнула, вытерла слезы о плечо. Она выглядела так, будто в любой момент готова была сорваться окончательно. “П-пыталась сделать из тебя оленя, как я… как она. Это было… неправильно”.

“Я не… не олень?”

Циэль и так знала ответ на свой вопрос, но она ожидала, что его потребуется вытаскивать из своей матери буквально через силу… а не получить его так просто. Она хотела, чтобы у нее оставалось оправдание злиться, называть свою приемную мать лгуньей. Теперь же, все еще было обидно… но она не могла заставить себя сердиться. Она не могла заставить себя ненавидеть кого-то, кому было настолько больно и плохо.

Каким-то образом, от этого становилось еще хуже.

Пожалуйста соври. Пожалуйста соври. Дай мне оправдание.

Олениха мотнула головой.

“Нет. Ты ребенок ллопа”.

Циэль почувствовала боль в своей левой руке; только сейчас она поняла, что сжимала ее своей правой рукой все это время – настолько крепко, что даже ее источенные когти начали раздирать кожу. Ее мама, понурив голову, чуть ли не упала ниц перед Циэль. Слезы бежали по ее лицу ручейками, собираясь на кончике ее носа, откуда они продолжали капать на и так уже влажный пол пещеры.

“С-с-сэн. Сэн”.

Волчица поставила тыкву на землю; она завалилась набок и разлила окрашенную в красный воду, которая медленно потекла по полу. Хищница встала, подошла к плачущей оленихе… и положила окровавленную лапу той на плечо.

“Не Сэн. Ты неродная Мар… но ты все еще Любящая Мар”.

Это было все, что и требовалось услышать оленихе. Всего несколько слов и ее до этого тихий плач перешел в громкое рыдание.