Река

Но не в этот раз.

“Мут!” – гавкнула Циэль; ее мать нависала над ней словно гора, но волчице было плевать. Ее негодование только подстегнуло изначальную ярость, разжегшую пламя ее инстинктов, пламя, которое тлело уже слишком долго.

И в этот момент все это вырвалось наружу в виде обличительной речи, состоящей из ругательств, обрывков фраз и летящей во все стороны слюны. Почему никто из других детей никогда не выслушивает эти угрозы. Почему никто из других детей не вынужден прозябать в холодной, убогой пещере вдалеке от пастбища.

Голос оленихи также стал громче, требуя тишины и подчинения. С каждым обвинением она приходила все в большое возмущение, отстаивая свой авторитет, используя тот самый агрессивный язык тела, который переняла ее дочь.

Обе орали друг на друга. То, что изначально было лишь злобой, быстро переросло в нечто большее по мере того, как продолжался обмен словами, которые были аккуратны выбраны, чтобы максимально больно ударить по чувствам. Это продолжалось несколько минут, пока Циэль не решила, что с нее достаточно.

У нее оставались слова, которые она желала произнести. Слова настолько резкие, настолько отвратительные, что даже в своей ярости, она бы не посмела их произнести. Но по мере того, как перепалка выходила на новый уровень, а она закипала в приступе гнева все больше, она все же произнесла их, достаточно громко, чтобы перекрыть визжание оленихи.

“Никчемная старая женщина! Плохая мар! Даже ненастоящая мар! – слова ощущались как чистый яд, но она уже позволила им соскользнуть со своего языка. Уже было слишком поздно, чтобы остановиться. Ярость, переполнявшая ее, не позволила бы ей остановиться. – Дор потому что первый ребенок умер. Настолько дор, что не разрешаешь ненастоящему ребенку быть счастливой! Хочешь, чтобы ненастоящий ребенок был таким же никчемным!”

Слова сочились такой желчью, такой ненавистью, что они сразу заткнули мать. Ее выражение было пустым, потрясенным. Это было идеальной смесью правды, которая задела за живое, и лжи, которая сделала больно. Она никогда не рассказывала ей о Циэль – первой Циэль, той самой Циэль, которую она продолжала иногда видеть во снах. Как она узнала? Как она может быть такой жестокой?

Циэль увидела, как глаза ее мамы начинают заполняться слезами. На секунду она испытала приступ сожаления, глубоко в сердце, за свои слова, но ее обоснованная ярость, которая копилась внутри, ее чувство гордости не позволили ей отступить – поступить так, означало проиграть эту битву.

Нет.

Если эта олениха была тем препятствием, что стояло между ней и нормальной жизнью, она самостоятельно получит эту нормальную жизнь. Пускай олениха и дальше останется барахтаться в боли от горькой правды и научится, посредством ее отсутствия, ценить свою ненастоящую дочь.

Циэль взмахнула хвостом и скрылась в лесу.

Ее мать не последовала за ней. Ее глаза проводили белое пятно, пока то, яростно маневрирую между деревьев, не скрылось окончательно. И только, когда Циэль полностью исчезла за кустами, а ее запах и звуки не исчезли вместе с ней, мать тяжело выдохнула, наклонилась вперед, как будто ее сейчас вырвет, и уперла руки в колени. Тяжелое дыхание. Слезы в ее глазах.

Когда она добралась до дома, она ощутила насколько пусто и одиноко тут стало. Она привычно описала несколько кругов, проверяя территорию пещеры на признаки проникновения и нежеланных гостей, все время пытаясь не смотреть на изрисованные стены ее жилища.

Практически непосильная задача для того, чьи глаза обладают настолько широким полем зрения.

Когда она убедилась, что все было в порядке – все, кроме одной детали – она позволила себе сесть у входа, смотря вдаль. В течение первого часа, отсутствие ее дочери воспринималось, как хорошо заслуженный урок о непослушании для волчицы. Но когда луна поползла по ночному небу, а следов ее дочери так и не наблюдалось, это стало просто пыткой для матери.

Она терпеливо ждала, сжимая сердце. Она продолжала следить всю ночь, глаза, прикованные к горизонту, надеялись увидеть, как родное белое пятно покажется из-за деревьев. Пока шло время, ее истощенное тело выиграло схватку над отчаявшимся рассудком, и она почувствовала, как тело становится ватным. Ее голова качнулась, сознание начало спутываться и гаснуть, стоило ей прикрыть глаза.

Она больше не могла сопротивляться своему оцепенению.

Когда она уже спала, она почувствовала, как что-то теплое и пушистое прижалось к ее телу, закрыв ее от холодного ветра снаружи. Она почувствовала, как руки обняли ее тело, а нос уткнулся ей в плечо. Она почувствовала, как что-то мокрое начало капать ей на руку, намочив ее мех. Она почувствовала теплый поток воздуха над своим ухом. Она услышала слово.

“Сэн”.

Несколько часов спустя, когда солнце вновь показалось над горизонтом и своими яркими лучами осветило вход в пещеру, два спящих существа проснулись, их конечности были крепко переплетены между собой. Они протерли свои глаза, тихо ворча. Когда их тела снова приняли вертикальное положение, хоть и не быстро, объятия, от которых они освободили себя на время, вновь возобновились, в этот раз с еще более сильными эмоциями.

“Сэн, мар”, - тихо проскулила волчица.

Олениха просто еще крепче обняла свою дочь. Ее мускулы напряглись, пока она прижимала своего ребенка к груди. Она ничего не сказала, но слова и не требовались.

Это было тот момент, после того, как она смахнула последнюю слезу с щеки Циэль, когда Матерь приняла сложное решение обучить свою дочь охоте.