Правители тьмы

Высшие силы, подумал он. Фортвежцы проводят время лучше, чем мой собственный народ. На мгновение это показалось невозможным. Затем, внезапно, это обрело смысл. Конечно, это так. Они вышли из войны. Они больше не теряют любимых - ну, во всяком случае, за исключением каунианцев в Фортвеге. Мы должны идти напролом, не сдаваясь, пока, наконец, не победим. Зловещие плакаты кричали: "КАУНИАНЦЫ НАЧАЛИ ЭТУ ВОЙНУ, но МЫ ЕЕ ЗАКОНЧИМ!" Другие кричали: "БОРЬБА С КАУНИАНСТВОМ НИКОГДА НЕ ЗАКАНЧИВАЕТСЯ!" Они были наклеены на каждую вертикальную поверхность и придали Tricarico большую часть того небольшого количества цвета, которое у него было. Люди спешили мимо них, опустив головы, не утруждая себя чтением.

Другая мысль пришла в голову Бембо: или мы должны продолжать принимать это, пока не проиграем. Он решительно задвинул эту мысль на задворки своего сознания.

Здесь он не шел ни на шаг. Ему приходилось постоянно напоминать себе об этом. Был он или не был, но вскоре он снова оказался в полицейском участке, где провел так много времени перед отправкой в Громхеорт. Казалось, что ему больше нигде не место.

Он поднялся по лестнице и вошел в потрепанное старое здание с надеждой, трепещущей в его сердце. Первый толчок он получил, когда открыл дверь: за столом в холле сидел не сержант Пезаро. Конечно, нет, идиот, - усмехнулся над собой Бембо. Ты уехал из Пезаро обратно на Фортвег. Он не узнал парня на знакомом месте сержанта.

Констебль его тоже не узнал. "Чего ты хочешь, приятель?" спросил он таким тоном, что можно было предположить, что Бембо не имеет права чего-либо хотеть и было бы разумно поскорее отправиться куда-нибудь еще.

Я не в форме, понял Бембо. Он порылся в сумке на поясе и нашел карточку, которая идентифицировала его как констебля из Трикарико. Демонстрируя это, он сказал: "Я нес службу в Фортвеге последние пару лет. Наконец-то ударила молния - они дали мне отпуск".

"И вы вернулись в полицейский участок?" человек на месте Пезаро недоверчиво переспросил. "Неужели у вас нет дел поважнее, чем заняться собой?"

"Будь я проклят, если знаю наверняка", - ответил Бембо. "Трикарико выглядит мертвым и наполовину похороненным. Что вообще со всеми не так?"

"Военные новости не так уж хороши", - сказал другой констебль.

"Я знаю, но дело не в этом, или не во всем этом", - настаивал Бембо. Пожав плечами, он продолжил: "Здесь, по крайней мере, я знаю некоторых людей".

"Тогда продолжайте", - сказал констебль за столом. "Просто не беспокоьте никого, кто работает, вот и все".

Бембо не удостоил это ответом. Он поспешил по коридору в большую комнату, где работали клерки и художники по эскизам. Многие клерки, которых он знал, ушли, их места заняли женщины. В большинстве случаев это обрадовало бы Бембо, но сейчас он искал знакомые лица. Насмешки и оскорбления, которые он получал от горстки людей, которые узнали его, ощущались лучше, чем пустые взгляды даже от симпатичных незнакомцев.

"Где Саффа?" - спросил он одного из клерков, который не ушел на войну, когда не увидел художника. "Армия не могла забрать ее".

"Пару недель назад у нее родился ребенок", - ответил парень. "Я полагаю, она скоро вернется".

"Ребенок!" Воскликнул Бембо. "Я даже не знал, что она вышла замуж".

"Кто сказал что-нибудь о женитьбе?" ответил клерк. Это заставило Бембо рассмеяться. Это также заставило его задуматься, почему, если Саффа собиралась лечь с кем-то в постель, она не легла в постель с ним. Жизнь несправедлива, подумал он и двинулся дальше вглубь станции.

Надзиратель Фронтино поспешно засунул дрянной исторический роман в ящик своего стола, когда вошел Бембо. Затем он вытащил его снова, сказав: "О, это ты. Я подумал, что это может быть кто-то важный", как будто констебль никуда не уходил. Он встал и сжал запястье Бембо.

"Приятно видеть, что некоторые вещи не изменились", - сказал Бембо. "Ты по-прежнему ленивый ни на что не годный человек".

"А ты все такой же старый пустозвон", - с нежностью парировал Фронтино.

Снова обмен оскорблениями заставил Бембо почувствовать себя как дома. Его волна охватила весь полицейский участок, весь город, все королевство. "Это не то же самое, что было, не так ли?"

Фронтино размышлял над этим. Бембо задавался вопросом, как надзиратель должен был судить, когда он провел большую часть своего времени взаперти в тюрьме, которой управлял. Но ему не потребовалось много времени, чтобы кивнуть и сказать: "Конечно, бывало и лучше". Бембо тоже кивнул. Внезапно ему захотелось вернуться в Громхеорт.

***

Тонкий, сердитый плач ребенка разбудил Скарну посреди ночи. Меркела пошевелилась рядом с ним в узкой, переполненной кровати. "Тише", - сказала она ребенку в колыбели. "Просто молчи".

Ребенок не был склонен слушать. Скарну не думал, что он будет слушать. Он не предполагал, что Меркела тоже так думала. С усталым вздохом она встала с кровати и взяла их сына из колыбели. "Чего он хочет?" Спросил Скарну. "Он мокрый или просто голодный?"

"Я узнаю", - ответила она, а затем, мгновение спустя: "Он мокрый. Надеюсь, я не слишком сильно разбужу его, меняя его. " Она положила ребенка на кровать и нашла свежую тряпку, чтобы обернуть его животик. "Тише, Гедомину", - снова пробормотала она, но ребенок не хотел замолкать.

"Он голоден", - сказал Скарну.

Меркела вздохнула. "Я знаю". Она села рядом с ребенком, взяла его на руки и дала ему грудь. Он кормил жадно - и шумно. Скарну попытался снова заснуть, но не смог. Он слушал, как ест его сын. Ребенка назвали в честь погибшего мужа Меркелы, которого сожгли альгарвейцы. Это было не то имя, которое выбрал бы Скарну, но Меркела не оставила ему особого выбора. Он мог жить с этим. Гедомину был храбрым человеком.

Сосание Маленького Гедомину замедлилось, затем прекратилось. Меркела подняла его к себе на плечо и гладила, пока он не издал на удивление глубокую отрыжку. Она положила его обратно в колыбель и снова легла рядом со Скарну.

"Не так уж плохо", - сказала она, зевая.

"Нет, не слишком", - согласился Скарну. Маленькому Гедомину было всего пару недель от роду. Скарну и Меркела уже поняли разницу между хорошими ночами и плохими, суетливыми кормлениями и прочим. Скарну продолжил: "Один из него и двое из нас. Он лишь ненамного превосходит нас численностью".

Какой бы сонной она ни была, Меркела это заметила. "Ха!" - сказала она: не смех, а восклицание. "Это не смешно".

"Я так не думал", - ответил Скарну. Новая мысль пришла ему в голову. "Высшие силы! Как, по-твоему, справляются люди с двойней или тройней?"

Меркела тоже это заметила. "Я не знаю", - сказала она. "Они, наверное, просто сходят с ума, ты так не думаешь?" Она снова зевнула. Скарну начал отвечать, но остановил себя, когда ее дыхание стало медленным и ровным. У нее была способность мгновенно засыпать - или, может быть, заботясь о Гедомину, она слишком устала, чтобы делать что-то еще.

Гедомину снова проснулся ночью, а затем снова с первыми лучами солнца. После этого Скарну пошатывался и с красными от недосыпа глазами, а Меркеле стало намного хуже. Ставя чайник на дровяную плиту, чтобы заварить чай, она сказала: "Возможно, было бы проще просто позволить альгарвейцам поймать нас".