Страница 2 из 4
– Но все мировые религии отвергают это!
– Правильно, умничка, – впервые улыбнулась она. – Любая религия создана для того, чтобы объяснить человеку существующий мир и облегчить возможность выживания в социуме. У меня другие цели, я ничего тебе не облегчаю…
На каком-то этапе я поймал себя на ощущении, что ей просто не хватает слов. Либо те слова, с которыми она ко мне обращалась, были слишком символичны, либо слишком просты, что, но сути, подразумевало трактовку двух, а то и трех взаимопротиворечащих выводов одновременно. Привычные взгляды рушились, мы не находили понимания именно потому, что мое собственное образование услужливо подсовывало целый пласт давно доказанных решений, напрочь уводя от того единственно верного пути, о котором она пыталась мне рассказать…
– Ты всегда смотришь мне в глаза, почему?
– Не знаю, – уже привычно подразумевая в ее вопросе подвох, попытался честно ответить я. – Они как зеркало.
– Ты смотришь в мои глаза и видишь там свое отражение, так?
– Да.
Но свое отражение ты можешь видеть в чьих угодно глазах. Более того, на глади воды, в стекле автомобиля, на лезвии ножа, на экране сотового телефона… да где угодно. Что же тогда ты ищешь в зеркале именно моих глаз?
Свое отражение я могу видеть везде, это верно, – осторожно начал я, мягко накрывая ее ладони своими. – Понял! Я не ищу в них отражения, я ищу в них себя! Свою душу, а не тело.
– Откуда узнал? – второй раз улыбнулась она.
– Руки… – прозрел я. – Когда ты просто говоришь со мной, я понимаю примерно половину. Включается логика, здоровый скептицизм, знания, книги, авторитеты, да все, чем набита моя голова. А когда информация течет через кончики твоих пальцев, я словно вижу тот образ, что вспыхивает у тебя в мозгу, и уже не нуждаюсь в объяснениях.
Лана на мгновение опустила веки. Длинные загнутые ресницы сомкнулись и разомкнулись едва ли не с металлическим лязгом, как поднятые ворота средневековой крепости. Я замер. Наши пальцы вновь соприкоснулись. Я привстал и уверенно коснулся губами ее губ. Теплых-теплых…
– Правильно?
– Да. Но в следующий раз соображай быстрее…
Я шел не сгибаясь, в полный рост, с высоко поднятой головой, на ходу скручивая граненый штык с винтовки, как это делали более опытные бойцы. Раскаленный запах шимозы першил в горле, слева и справа от меня падали люди, ружейный огонь противника был необычайно плотным, и стрелять эти узкоглазые мерзавцы умели не хуже нас. Разорвавшийся рядом снаряд (наш снаряд!) взрыл землю, накрыв меня горячей волной песка и грязи, а бежавшему рядом добровольцу сорвало половину головы. Он умер мгновенно, ничком упав вбок, и его черная кровь, брызнув во все стороны, залила мне правую руку. От всего полка едва ли оставалось две сотни человек.
– Не останавливаться! – кричал я.
Наши бежали молча. Так же молча, в тихой звериной ненависти, мы бросились на ощетинившиеся сталью окопы японцев. На каждый русский штык – четыре их. Шанс один – брать винтовку за дуло, как дубину, и крушить врага размашистыми движениями приклада. Глухие удары, раскалывающие черепа, крики боли, никаких «ура» или «банзай», ни пленных, ни раненых, только смерть, нечеловеческий оскал лиц, прокушенные в ярости губы…
Помню лишь тяжелые руки сибирцев, трясущих меня за плечи:
– Все уж, полно. Успокоился бы, барин.
– Я не барин, я – барон…
Искать ее было бесполезно, она появлялась сама, как кошка, когда была голодна или когда ей было необходимо мое тепло. Нет, не тепло тела, вряд ли у такой красавицы могли быть серьезные проблемы с нехваткой мужчин, по-моему, последних вокруг нее крутилось даже в избытке.
Я ревновал и не ревновал одновременно. Периодически накатывающая тупая, давящая боль разминала мое сердце, как ком глины. Я писал ей гневно-пышущие sms, пытался звонить, намеренно обидеть или задеть, но в большинстве случаев все это не достигало цели. Думаю, если бы мне пришлось умереть у нее на глазах, то она, скорее всего, просто перешагнула бы через мое тело, как через пройденную ступеньку в своем духовном росте.
Смысл ее жизни заключался в постоянном получении неких всплесков энергий – боли, радости, любви, предательства, и она искренне пробовала на вкус каждое новое ощущение. Все, что делало ее счастливой или, наоборот, убивало последнюю радость, всегда рассматривалось сквозь призму полученного урока, а важность его значения определялась больше оттенками, чем четкой градацией добра и зла…
Примитивность решения Лана презирала. Пошлая схема «в каждом зле есть частичка добра, в каждом добре есть частичка зла» могла вызвать у нее лишь раздраженный щелчок языком. Она слишком хорошо, на своей собственной шкуре понимала разницу между тем и другим, а потому стремилась успеть вырваться в тот Абсолют, который над ними, не смешивающий два этих полюса для оправдания собственной низости и беспомощности. Продав душу, она навеки потеряла выстраданное общечеловеческое право заигрывать с тем и с другим…
…В тот день я первый раз пришел к ней в дом. Меня не приглашали. Да и день сам но себе не нес никаких знаковых символов. Пишу об этом совершенно уверенно, ибо за те несколько месяцев, что мы были вместе, я научился если и не разгадывать тайные знаки, то довольно четко ощущать их присутствие.
Лана не отвечала на звонки.
Хотя вот буквально вчера мы сидели в нашем кафе и она, смеясь, раскинула мне карты. Стандартные расклады цыганского гадания, половину я мог бы предсказать сам, что-то заставило задуматься, во что-то не поверил вовсе, но не в этом суть. А в том, что утром я проснулся и…
Нет. Нет, опять все не так. Я хотел ее видеть. Это как раз понятно как нечто само собой разумеющееся и не вызывающее удивления. Удивительными были мои последующие поступки. Я купил саблю. Отметьте, я впервые шел в дом к девушке и нес ей не цветы, не конфеты и не вино, а саблю. Очень красивую, чуть изогнутую, в ножнах, с израильской вязью по клинку. Нашел улицу и двор, до которого провожал ее раньше. У разбитых ворот нетрезвый бугай, косясь на меня, мрачно спросил, какого мне тут надо, но, едва услышав ее имя, вежливо отвалил, ткнув пальцем в нужную дверь.
Она встретила меня на верхней ступеньке лестницы старого купеческого особняка, поделенного советской властью на десяток маленьких квартирок. На ней была длинная зеленая футболка и короткие шорты из стираных, обрезанных джинсов, а волосы по-домашнему защипнуты на затылке простой пластмассовой заколкой.
Тявкала маленькая собачонка, а я вдруг словно споткнулся обо что-то. Просто стоял внизу и смотрел на нее, не в состоянии сделать ни шага. Это было именно физическое препятствие, барьер, защита от незваного гостя или нечто подобное, а она только молча глядела на меня сверху, не делая ровно ничего, чтобы помочь.
Первый шаг на ступеньку был похож на выдергивание ноги из болота, второй едва не сорвал мне кожу с лодыжки, и это не было иллюзиями в стиле Ричарда Баха. Я стиснул зубы и шел. Восемь ступеней – нарастающая боль, скрип зубов, тяжелое дыхание… Одиннадцать – раскаленные иглы, пронзающие все тело и колко отзывающиеся резью в висках…
На тринадцатой она улыбнулась, распахнула руки и, целуя меня, дурашливо рассмеялась:
– Ой мама, какие люди – и к нам?!
– И шо еще, кто там, Ланочка? – с певучим еврейским акцентом спросил женский голос.
А она на миг прижалась щекой к моей груди и тихо сказала:
– Все-таки ты смог это сделать, ты пришел…
– Увы, господин главнокомандующий, приходится признать, что забайкальские казаки не идут ни в какое сравнение с альпийскими стрелками германцев.
– Вы несете чушь, господа! – Я не сразу узнал свой голос. Но Петр Николаевич с интересом обернулся в мою сторону. Его проницательный взгляд сразу отметил мой потрепанный мундир казачьего сотника.
– Плевать, если барона что-то не устраивает, пусть он скажет мне в глаза!
– Будьте любезны, объяснитесь…