Страница 100 из 160
— А можно конкретнее? — буркнул я, оплакивая римскую монетку всем сердцем беспокойным.
— Конкретные ответы шукай у школи, которую ты всю прогулял, — невозмутимо заметила Потвора. — Моё дело тонкое. Несознанка. Никаких имён. На тому и сижу.
— Хотелось бы уточнить, — повторил попытку я. — Это, что — не зовут? Само приходит, да? Оно неназываемое или безымянное? Которое гоню и знать боюсь.
Потвора посмотрела на меня памятливо.
— Была бы я как раньше — просто сварила б тебя, — устало выговорила она. — И съела. Все дела, чики-пики-туз. Так не могу ведь — и силы не те, и возраст, еще сахар поднялся, собака. Утром такие памороки[101] — еле соображаю кто, шо, где я…
— Надо много воды, это для меньше сахара, — авторитетно замтил я. — И вот, курантилу попей. Тут что-то сердечное. Ещё можно взять ношпу…
— Я уже не девочка, для курвантилов ваших, — отмахнулась она. — Везде химия… Я тебе так скажу, доигрался. Загадано тыщу раз — не бери денег, не лизь до мёртвых, не зловорожь. Так нет — казала-мазала. Оно колдун… Недошиток!. Тебе старая твоя ничего не говорила?
— А откуда… — начал я и осёкся. — Да всё время говорит. Критикует, обзывает, кулаки в лоб тыкает, вот…
— Мало, — утвердительно сказала Потвора. — Я б такое щеня задавила сразу, мешок на голову — и у воду. А она… Ладно, непевный. Ты не дуйся тут, як жаба — скажу тебе, неразумному, последнее — двух тех своих ты студова вернул — почти вернул, дуростью и жадностью — теперь стережися. Им для жизни надо, чтоб не жил ты. Совсем нежил. Таке вже було.
— Це коли?
— Як тебе не кликали ще. Одна тoдi дуже полюбила[102], — внезапно сказала Потвора и глянула куда-то, в чёрную-пречёрную воду. Та вскипела.
— Буває.
— З ким хочеш може бути, а то ж стала весна, a вiн заслаб.
— Хто?
— To xiбa тoбi треба? А нащо? Ну, вiтep…
— А…
— От moбi и «а»… Biн вci часы навеснi кволий. Тiльки-но духу набираєшься, як все квiтне, от мoдi… А то ж було: лiтав. Впав coбi. Й таке було. Позбiгалися всякi. Казали рiзну бiдy. Дивилися на його, якi там… ноги[103]…
— Тю.
— На кутю. Не тюкай бабi!
— Ну, вибач, a дaлi?
— Далi буде й не таке…
— Звiсно що, хоч з телевiзора хтось гляне.
— От би ще всяке тут менi не кавкало… Ну, то дивилися, кричали, дулi давали. А забрала одна. Ну, й полюбила… Я. Бува таке. I вiн. Були ми. От. Xoтiв з мамою знайомити, а я насмiялася. «Нехай сама прийде», — сказала.
А вiн хмурий вид зробив й до мене: «Нащо таке кажеш? — питає. — Вона ж не тутешня». Ледь улестила. А там вже й знайшлося, було. Буває, що знаходиться. От i тoдi так.[104]
— Ага…
— Дай пирога.
— Як даси ковбаси.
— Ну то й бiльше не проси, — ответила Потвора. — Катай, бо час вже, й пока не разгребёшь ото всё — забудь ко мне дорогу.
— А то шо? — не сдержался я.
— А то съем, — ответила Потвора. — И сердце засушу, на шворцi — аби гратися[105]. Катай отсюда — прямо на Саварку, там твоё дожидает. Перший, можно сказать, ключик.
Она поправила платок, сбросила сито на пол, придвинула миску с горохом к себе, запустила руки туда и словно подула в мою сторону.
— Шух-шух-шух, — сказала Потвора шёпотом. — Шух-шух — забери своих двух.
— Ходи здорова, — пожелал в ответ я.
— Хто смiється, тому не минеться…[106] — ответила Потвора.
Я вышел. В сенях сидел кот. Неподвижно, даже слишком для кота.
«Надо же, — удивился я. — Действует до сих пор».
— Лiтай на м’яких крилах[107], — посоветовал я зверю от души.
Тот и послушался — распустил довольно большие кожистые, короткошёрстные крылья, вспорхнул, покружил по сеням и вылетел прочь. Из сада донёсся визг. По всему судя — мотанки кинулись врассыпную… Вслед коту вышел и я.
Идти было не близко, скорее высоко, чем низко — сначала по мокрой улице, потом скользкой лестнице, дальше мимо Дома Книги по площади, а там на остановку и в троллейбус. До Саварки шесть остановок — и не вздремнёшь.
XXIV
… ибо горький корень корысть есть корень всех зол.
Сначала мокрая глина, затем родничок, иногда козы, потом дереза — и среди неё битая дорога, очень скользкая к тому же. Дальше яблонька-дичка на повороте, вся сонная. Под ногами — там-сям огромные кривые булыжники и где-нибудь сбоку мостовой нет-нет, да мелькнут путеводно-жёлтые кирпичи. Потом заборы — выше, выше, выше. По сторонам кривокаменной дорожки — чёрные от времени деревянные столбы, на них вороны. Где-то, не далеко — не близко, звенит трамвай. И вот уже лестница на основательных опорах, растущая, казалось бы, прямо из дерезы и глины. Опоры увиты диким виноградом, лестница давно не новая — скрипит, но держится за землю, как многое тут у нас…
Так я поднимаюсь в город, сматываю дорогу медленно, словно чёрную нить с распялок. Следом сны, туман и осень.
Небо надо мною, позади меня река, между ними град священный. Такое место в любое время.
Сто сорок семь ступеней, но нескольких не хватает внизу.
— Что-то иду долго… очень, — вслух подумал я. — И тихо как-то… И пусто… А тут ведь многие пьют, и где они?
Лестница в ответ чуть дрогнула, и дереза по бокам её стала заметно выше, сонные с осени ветви неохотно царапнули перила. Вслед мне лезла морось, вопреки физике, а это неправильно.
— Заметила пропажу пани-хозяйка, — сказал я. — Лютует. Будет мстить.
По дерезе прошла волна или дрожь, хотя можно сказать, что рябь.
Кустарник перестал быть сонным и принялся поначалу дрожать, а потом и вовсе извиваться, будто хотел вырасти поскорее большим, и всех съе…
— Так-так, — мрачно сказал я вслух. — Тут мне не тягаться, конечно. Надо выручателя.
— Должник! — рявкнул я в туман. — Мелетий! Явись тут же! Вторая служба!
— Рано-раненько… — заметил мне бывший скарбник, являясь туг же. — Скоро разозлил ты её. Вот так, сразу.
— Сама виновата, — буркнул я. — Угрозы постоянные, потом, вот: хамство, жадность и плохо скрытое людожорство…
— Богиня, — миролюбиво заметил дух. — А я среди людей прогулялся. Подышал. Нравится.
— Это ты, значит, — сказал я, — пошёл в лярвы? Граждан грызёшь?
Прямо в Доме Книги?
— Выходит, что так, — отозвался Мелетий. — Там тепло, живые колготятся. Желания у всех… А я много и не прошу. До смерти не заедаю. По трошечки крошечки. Многие наши устроились так.
— Хм, — сказал я. — Что-то всё время выпускаю нежить. Сезонное…
— Ты необачный[108], — заметил мне Мелетий. — И не стережёшься.
— Ты зато проницательный, аж страшно, — буркнул я. — Смотри, что делается — если она меня съест, ты ж сам к ней и вернёшься. Между вами только я. А денежкой твоей пожертвовал, — радостно заметил я, а дух скривился. — Ну, оттого и сразу не пришибла, — добрым голосом сказал ему я. — Думаем, что делать, решаем быстренько, до звонка пять минут… Дальше конец бытия…