Страница 7 из 9
Сегодня ко мне заглянул гость, крупный серый пес, похожий на волка и окрасом, и характерной «маской» на морде. Его зовут Холмс, он породы шилон или немецкая овчарка старого типа. Пес застенчиво потоптался на входе, робко посматривая на меня, и явно не решался войти. Я доброжелательно хрюкнул, приглашая его заходить и быть смелее, Холмс, смущенно виляя хвостом, вошел, постоял, озираясь и принюхиваясь. Он зашел ко мне из паддока, сам я находился в деннике, и теперь мы с любопытством присматривались друг к другу. Потом, что-то для себя решив, пес подошел ко мне и лег у меня под боком, взглядом спрашивая: «Не прогонишь?». Не прогоню, спи. Я отвернулся и положил голову на соломенную подстилку, пес притих, пригрелся и заснул. Как я понял, он прячется от Бармалея, шебутного и приставучего щенка-сенбернара, которого кто-то из дальних родственников подарил Люпину на день рождения в апреле. Родители мальчика подарку не обрадовались, но что есть, то есть.
Родственничек убрался, а лохматый подарок остался. Помнится, его долго не могли назвать, пока хозяйка не взорвалась по поводу очередных проделок щенка:
— Да что ж ты за бармалей такой?!
Муж услышал и заинтересовался, попросил объяснить, что это за слово, жена смутилась и рассказала, как смогла, что слово бармалей — синоним русскому разбойнику и бандиту.
Муж подумал и внезапно решил, что ему нравится это слово, а кличка Барм прямо-таки создана для сенбернара. С тех пор так и повелось, Барм да Бармалей. Сейчас этому Барму семь месяцев, и бедняга Холмс теперь часто спасается у меня от огромного и тяжелого щеночка, который с младенчества привык спать на Холмсе. Так пока был мал, еще ничего, но теперь-то… Он крупнее старшего товарища, ка-а-ак навалится на свою субтильную серую подушку, так тому хоть не дыши… его и не видно под Бармом. Лери только головой качает, досадует на то, что слишком точную кличку дала, Бармалей действительно вырос Бармалеем, огромным, косматым и разрушительным, ломает и крушит все вокруг, оставляя за собой копны шерсти и лужи слюны.
Помимо Барма и Холмса из четвероногих в доме проживают еще кошка Сорока и крыса Лесси, кроме них есть еще один питомец, сетчатый питон Красавчик, молодой, всего три метра… Он, как ни странно, принадлежит Догу. И сперва тот несколько раз отпрашивался у хозяйки съездить домой и проведать-покормить питомца, ага, раз в две-три недели… Ну, хозяйка, понятное дело, задумалась, а что это за питомец такой, что один раз в две-три недели кушает? И насела на конюха с расспросами. Тот признался, что у него дома питон живёт, так Лери аж завизжала от восторга: Кто?! Питон? Вау! Супер!!! Вези его сюда…
С крысой и кошкой я пока не знакомился, только слышал о них.
А в двух крайних денниках действительно оказались корова и теленок. Он родился в прошлом году, зимой, ему уже десять месяцев и зовут его Реймонд. Он весь черный, без единого светлого волоска, в отличие от матери, коровы чистокровной шортгорнской породы — она темно-рыжая, почти шоколадная, и зовут её Милка. Кто отец Рея, никто так и не узнал, корову, уже тельную, взяли из питомника, как и меня с Яном Малкольмом и Мери с Солдатом. Просто Лери пожалела беременную корову, которую не понятно какая судьба ожидала, и, чтобы избежать для неё неприятностей, забрала её к себе. Через полгода Милка отблагодарила хозяйку, в декабре она отелилась здоровым и крупным бычком.
Да, кстати, Ян Малкольм покрыл Мери еще в июне, так что в апреле следующего года у них будет жеребенок. Да уж, вот так сюрприз… не ожидал я от своего друга, хотя я не придираюсь, в конце концов Ян взрослый конь и если уж влюбился в Мери, то так тому и быть. Вообще-то я его понимаю, парень чуть не погиб на войне в Дагестане, а тут такая девушка… Вся такая рыженькая, с белой широкой (до губ) проточиной и с белым же чулочком на правой задней ноге. Ну как тут устоять? Правильно, никак, вот Ян Малкольм и занялся продолжением рода.
Было забавно наблюдать за его ухаживанием, ходит вокруг Мери, гарцует, шейку и так, и эдак изогнет, демонстрирует красавице все варианты брачных сборов, а красавица знай отлягивается да уворачивается от ухажера, но сама нет-нет, да и стрельнет глазками, отбежит и смотрит на вороного из-под густых ресничек… А тут солнышко из-за облачков проглянуло, да как обрушит на парочку потоки солнечных лучей, и Мери, без того рыжая, стала еще рыжее, прямо огнем заполыхала, золотыми искорками засияла, а вороной и вовсе заиграл всеми цветами радуги своей атласно-блестящей шкуры. И стоят они на берегу озера посреди океана солнечного, и солнце бликами-брызгами отражается от их тел, воды и травы…
***
Пока я думал, Лери нашла способ меня отвлечь, она осторожненько подкралась ко мне и так же осторожно протянула под нос ломоть ржаного хлеба, который достала из своего рюкзака. Это помогло мне принять решение. Я аккуратно отщипнул кусок хлеба и с удовольствием прожевал, проглотил, потянулся за следующим, а Лери отодвинулась, я рефлекторно потянулся следом, шагнул, еще раз шагнул, добрался до вкусняшки, доел и дальше пошел без протестов. Потому что умный, понял, лучше добровольно поработать, чем через не хочу и из-под палки с защемленным железом языком.
Дома я получил большую и вкусную порцию ореховой смеси.
Естественно, это был не единственный поход, потом точно так же сходили за лесной рябиной. Еще был трехдневный поход с ночевкой за кедровыми орехами. Те дни накрепко впечатались мне в память: сначала был длинный дневной переход, потом остановились на ночь, развели костер, я стоял и осматривался. Мы пришли к лесному домику, деревянному и приземистому, по самую крышу заросшему травой, потемневшему от времени и непогоды. Возле него каменный очаг, в котором сейчас и полыхал костерок, над ним котелок с водой висит на рогульках. Конечно, уже стемнело и я не видел, куда мы пришли и зачем. Это стало видно только утром, когда рассвело и развеялся туман, а солнечные лучи капельками и брызгами заиграли в росе. Я давно проснулся и теперь с трепетом наблюдал, как сквозь туман проступают-проглядывают гигантские стволы могучих древних кедров. Деревья-великаны, мощные, прямоствольные, с широкими, кряжистыми лапами, земля вокруг усыпана огромными шишками и длинной хвоей.
Михаэль и Лери с помощью страховочных тросов забирались на кедры, сбивали наземь кедровые шишки, а потом подбирали-собирали-складывали в те же две корзины и рюкзаки. На это ушел целый день до самой ночи, так что пришлось и вторую ночь переночевать здесь, а на рассвете третьего дня мы отправились домой. Меня несколько раз останавливали, укладывали, снимали корзины и давали отдохнуть. Таким образом мы вернулись домой уже ночью, и спал я в деннике без задних ног, все-таки устал, несмотря на все уловки. Но это была… как сказать-то… Благородная усталость честного работяги, вот. А не та изнуряющая, сбивающая с ног, когда все кости ломит и плечи с крупом горят от ударов кнутом. Нет, здесь была другая усталость, когда чуть-чуть болит спина и горячо гудят ноги, когда для восстановления достаточно просто вытянуться на мягкой подстилке и расслабиться. А не та, когда и не знаешь, как лечь, чтобы больно не было и дожить до утра…
Кедровые орешки мелкие, ненамного крупнее семечек и в твердой, прочной скорлупке, но поразительно нежные, мягчайшие, и такие маслянисто-жирные… Мне они очень понравились.
Как я уже говорил, наша левада была отгорожена на довольно-таки обширной территории и от соседнего участка нас отделяла нейтральная полоса. А соседи у нас были — с двух сторон вдали за деревьями виднелись крыши домов, да и коровы с овцами, пасущиеся на дальних холмах, тоже явно не бездомные, а чьи-то. Это я к чему вообще? Да к тому, что Мери, рыжая беременная кобыла, повадилась убегать на соседний участок, это случайно выяснилось. Стою я во дворе конюшенном, Лери меня расчесывает и гриву в косички заплетает, зачем не знаю, ну вот хочется ей, я-то не против… Зашел мужчина, среднего роста, черноволосый и кареглазый, осмотрелся, кашлянул и робко обратился к Лери:
— Простите, фрау…
Лери кивает, мол, вижу, продолжайте.
— Кобыла рыжая — ваша? Не могли бы вы её забрать, пока она все розы не съела, у моей жены, простите, истерика…
— Ой-ей… — и Лери срывается с места, несется прочь.
Мне она никаких указаний не оставила, поэтому я без раздумий бегу за ней, вы же помните? Находиться рядом с ней — мой долг. Бежать пришлось аж километр, хотя и напрямик не короче… Это если огородами. Прибежали, Мери у парадного хода стоит, у вазонов с декоративными розами, вернее тем, что от них осталось. На крыльце зареванная женщина, красная и растрепанная, руки в боки.
Лери подошла к кобыле, погладила и дала команду «рядом», попыталась увести, но… Гормоны, гормоны, они у каждой беременной шалят, и не важно, кто ты — человек, лошадь или собака… Мери заартачилась, не хочет уходить, хочет розы доесть. Лери шипит:
— Уздечку надену, зараза, а ну марш домой!
Не знаю, что помогло, то ли интонация, то ли слово какое было понято, но Мери враз поумнела, отвернулась от останков розовых кустов и потрусила прочь, домой. Лери обратилась к соседям:
— Простите, ради Бога, она беременная, жрет, что найдет, а розы… Сколько они стоили? Я заплачу.
Она сунула было расческу под мышку, да только тут и сообразила, что денег-то она с собой и не взяла! Смутилась, а сосед сжалился:
— Да ладно, фрау, не нужно беспокоиться, потом заплатите.
— Да, конечно, простите…
И как, спрашивается, Мери сбежала? А просто, через изгородь перепрыгнула и все дела, благо там и прыгать-то некуда, полтора метра всего, а она в прошлом в конкуре участвовала и прекрасно помнила, как препятствия брать. Как говорится, профессию не пропьешь! А гормоны её совсем взыграли, все цветы с эфирными маслами объела в свободном доступе, что были, сирень, розы, подсолнухи поздноцветные, все, что смогла найти и что смогла достать.
Теперь вот землю жрать начала, вернее, глину. Нашла глинистый участок на берегу озера, так здоровенную ямищу выгрызла, и это несмотря на то, что Дог ей регулярно выдает порцию кальция и костную муку во все блюда добавляет. Но, видать, мало ей.
Мне было странно и любопытно за ней наблюдать, Мери и так-то ласковая, а тут и вовсе еще нежнее и ласкучее стала, ходит за всеми, кого увидит. И пристает, трется, лижется. Всех достала. Особенно Дога, конечно, он же чаще всех на улице появляется, а значит, и в поле зрения лошади чаще попадает. Ох, и престранное же зрелище... Дог, к примеру, коврик вешает, чтобы выколотить, а Мери подойдет к нему со спины, голову свою на мужское плечо положит, сама привалится и глаза закроет, дремлет стоя на живой подушке.
— Хозяйка, блин, её слишком много!
— Зануздай и запри в конюшне.
— Э-э-э… не-е-ет, потерплю, пожалуй. А почему она так себя ведет?
— Любит она тебя, Дог, любит. Так что радуйся, тебя любит лошадь.
— Она… молодая?
— Да, ей семь лет всего и это её первая беременность.
— То есть, простите? Но она два года здесь живет, как же так получилось, что она с пяти лет на пенсии?
— С двух лет она участвовала в скачках, два сезона проскакала, потом её в конкуре пробовали, год поучили, попользовались и вернули на скачки, ослабленную и замученную. Разумеется, в финале она пришла последней и тем самым подвела очень многих людей. Жокей с горя напился, и что-то взыграло в его пьяной башке, потому что дальнейшее не поддается пониманию — он схватил топор, прошел в конюшню и набросился на подлую кобылу. Он успел её два раза ударить, прежде чем на крики перепуганной лошади сбежались люди. Она была сильно покалечена, но её быстренько подлатали и продали в прокат, так как для скачек она уже не годилась. Так что повторяю, радуйся, Дог, тому, как она к тебе относится, ей от человека ой как досталось… Просто удивительно, что она нашла в себе силы снова довериться человеку.
— Понял… Я тоже её люблю.