Страница 399 из 400
Вырвавшись из воспоминаний, Лена вдруг захотела выйти из кухни в парк, чтобы ощутить летнюю свежесть. Пусть даже в домашних туфлях, чья тонкая подошва толком не защищала от гравия на дорожках. Пожалуй, не только кухня осталась в прежнем виде, но и парк, радовавший сейчас глаз своей пышной зеленью, и озеро, манящее ее к себе голубизной воды и отблесками утренних лучей на водной глади.
Это место нравилось Лене. Здесь когда-то она встретила Рихарда, по его словам, навсегда околдовав своими чарами и украв его сердце. Она любила гулять в парке Розенбурга и подолгу ходила по аллеям, пока не начинала болеть нога, напоминая о возрасте. Валентину одновременно и беспокоили, и радовали эти прогулки.
Валентина появилась у них первой. Лена очень боялась, что пустота в теле, так и не исчезнувшая никуда даже после возвращения Рихарда, помешает ей стать полноценной матерью для ребенка, которого они планировали взять в одном из приютов Германии. Рихард был прав — война оставила множество сирот. Был он прав и в том, что страхи Лены совершенно надуманы, и что она станет замечательной матерью. Сердцем они сразу поняли, что именно Валентина, потерявшая всю семью во время одного из налетов на Кельн, станет их старшей дочерью. И дело было не только в том, что она носила то же имя, что племянница Лены, и не в том, что она просто мистически была похожа на Рихарда. Они оба заметили ее из окна кабинета директора во время прогулки, и оба, не сговариваясь, почувствовали, что это их дочь.
А через полтора года, в 1951 году, когда они уже сменили тесную для Рихарда двухкомнатную квартирку Лены в La petite Russie на загородную виллу под Женевой, в их маленькой семье случилось пополнение. Настоящий дар свыше, как назовет ее беременность Рихард, до сих пор ставящий свечи в храме в благодарность за это чудо. Сначала Лена стала сильно уставать на занятиях с девочками в классах (за это время ее студия превратилась в школу с двумя классами разного возраста), затем несколько раз упала в обморок, и встревоженный Рихард настоял на визите к семейному врачу. Тот сразу же отправил ее в кабинет акушера. «На всякий случай!» — проигнорировал доктор заверения Лены, что она никак не может иметь детей.
— Беременность девять недель. Поздравляю вас, мадам фон Ренбек, — заявил после осмотра акушер-гинеколог.
— Это невозможно, господин доктор, — ответила резко, с трудом скрывая раздражение Лена. Обычно она предпочитала не произносить эти слова, пугающие ее до дрожи своим страшным смыслом. Но тут они сами сорвались со злостью с губ: — В 1943 году в нацистском госпитале мне сделали операцию по стерилизации.
— Уверяю вас, мадам, вы ошибаетесь, — решительно заявил доктор. — Я не понимаю, почему вы так решили, но ни о какой стерилизации и речи быть не может. Мадам сомневается в моей компетенции? Я практикую уже почти сорок лет и могу даже с закрытыми глазами при осмотре понять, беременна женщина или нет.
— Возможно, это что-то иное? — настаивала Лена.
— Полагаю, уже через несколько недель — по моим прикидкам, шесть или семь — мадам сама убедится в том, что иного диагноза быть не может.
Доктор оказался прав. Ровно через семь недель Лена почувствовала первое шевеление сына в чуть округлившемся животе. Это было ни с чем не спутать. И это было похоже на настоящее чудо — когда вместо пустоты внутри нее появилась частичка любви. Николай Генрих фон Ренбек появился на свет зимой, когда за окном падали пушистые хлопья снега, напоминающие Лене и Рихарду об их первом поцелуе во дворе Розенбурга. Их третий ребенок — дочь Паулина Мария — появился лишь после восьми лет бесплодных попыток, в 1960 году. Все сбылось, как говорил Рихард когда-то в день их свадьбы на чердаке тюрьмы в Ганновере.
— Ты словно знал, что так и будет, — сказала как-то Лена Рихарду, когда качала Николая на руках в детской, пытаясь убаюкать. — Мне показалось, что ты даже не удивился, когда доктор заявил о беременности.
— Просто я видел это когда-то во сне, — улыбнулся Рихард, касаясь ее заплетенной косы, лежащей на плече. — И я верил, что так и должно быть.
Со временем их небольшая семья стала только прирастать и прирастать: зятья — Франсуа и швейцарский немец Дитер, невестка Эжени, которую с легкой руки Лены стали называть коротко «Женя», многочисленные внуки и внучки. Все они собрались вчера под крышей замка, чтобы разделить с ней и Рихардом день пятидесятилетней свадебной годовщины. И все они были вчера в большой гостиной, когда Лена и Рихард давали интервью.
— Ваши дети и внуки знают вашу историю? — поинтересовалась журналистка, и они оба кивнули в ответ.
Разумеется, дети знали. Они росли, разговаривая дома на двух языках, они сами считали себя «русскими немцами швейцарского гражданства», как однажды сказал Николай. Даже Валентина, чистокровная немка. Именно Валентина предложила недавно создать комитет помощи переезжающим в Германию русским с немецкими корнями, которые сейчас покидали города бывшего СССР в поисках лучшей жизни. И именно Валентина помогала Лене получить все необходимые разрешения, чтобы установить во Фрайтале обелиск в память о советских военнопленных. А его эскиз разработал лично Николай, у которого было свое архитектурное бюро в Базеле. Сейчас сын Рихарда и Лены жил на две страны, восстанавливая родовой замок, к большому удовольствию отца.
Конечно же, дети знали эту историю. Не в деталях, нет. Лена никогда не говорила, что в 1943 году ей принудительно сделали прерывание первой в ее жизни беременности. Об этом они узнали только вчера, когда притихшие слушали рассказ матери. Она сама притихла вместе с детьми и внуками, когда Рихард впервые рассказал о своем коротком пребывании в Бан-Нендорфе, которое едва не убило его. Его объявили «шпионом коммунистов» из-за того, что он был передан советской стороной, и долго пытались выбить из него признание. Многие кончали жизнь самоубийством в Бан-Нендорфе, не вынеся издевательств и пыток. Рихарда держало только одно, как он признался на интервью:
— Эта женщина, — произнес он, сжимая ласково ладонь Лены, которая не сумела сдержать слез во время рассказа о британской тюрьме.
Она не знала подробностей ранее, муж никогда не делился с ней. Но видела шрамы. И знала, как долго ему пришлось восстанавливать не только физическое здоровье, но и душевное равновесие после плена.
— Я знал, что не имею права сдаваться. Потому что обещал найти ее в Швейцарии. Потому что у нее не было никого, кроме меня, а у меня не осталось никого, кроме нее. Я обещал сделать ее счастливой, ведь она должна была быть непременно счастлива. И я очень хотел разделить это счастье с ней.
Лена тогда с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться прямо под камерой, на глазах у всех. Понимала, что если сделает это, Рихард совсем потеряет самообладание и вместе с тем — способность к речи. Будет выглядеть слабым и немощным стариком, вызывая жалость. А этого он терпеть не мог. И Лена крепилась изо всех сил, сжимая дрожащие губы, чтобы сдержать эмоции внутри. И вот итог — излишнее волнение, тахикардия и бессонница, которая и выгнала ее утром из дома на берег озера, покрытого дымкой в этот рассветный час.
Первыми, как всегда, распознали близкое появление хозяина собаки, с которыми Лена разделила свою раннюю прогулку. Выйдя на заслуженный отдых, Рихард увлекся профессиональным разведением вахтельхундов, и рядом с ними всегда теперь была парочка собак — Бель и Флинк. И снова в парке Розенбурга звучал радостный собачий лай, как когда-то давно. Лене вдруг показалось, что колесо времени качнулось назад, и она вернулась в прошлое, когда именно здесь встретила Рихарда впервые. Собаки радостно крутились у его ног, виляли мохнатыми хвостами, напоминая пропеллер его любимой «Цессны», на которой до сих пор он изредка поднимался в воздух. От улыбки, с которой Рихард встретил вахтельхундов, ласково поглаживая их затылки, тут же потеплело в душе. Развеялись все печали, которые не давали покоя ночью, ушли легкие сомнения, словно утренний туман под лучами яркого солнца. И захотелось, чтобы он поскорее преодолел разделяющее их расстояние и взял ее ладони в свои. Почувствовать его тепло. Увидеть нежность в его глазах. Моменты, которые она любила. Услышать любимый голос, в котором неизменно отразится его широкая улыбка, завораживающая ее, как когда-то, при первой встрече.