Страница 393 из 400
Эпилог
Тюрингия,
1995 год
От очередной волны воспоминаний о событиях, которые словно заново прожила столько лет спустя, снова пересохло в горле. От волнения сердце пропустило пару ударов. Совсем как тогда — пятьдесят лет назад, подумать только — пятьдесят лет! Столько времени прошло, а для нее все это промелькнуло в красках и деталях во время интервью этой русской девочке-журналистке, словно случилось совсем недавно. Потому так удивительно было видеть, пока снимали то интервью, и руки мужа, и свои собственные такими: с тонкой кожей, извилистыми веточками вен и сетью мелких морщин, когда он, угадав ее волнение, легко сжал ее ладонь и поднес к губам. Это было днем, а сейчас Рихард крепко спал — настоящее счастье в их возрасте. А она просто лежала рядом, смотрела на него и слушала тишину ночи, погрузившись в прошлое настолько, что потерялась в реальности.
Как же ты красив, мой любимый… Годы выбелили твои волосы, проложили морщины на твоем лице и оставили шрамы на твоей коже, при виде которых я перестала плакать только спустя несколько лет после твоего возвращения ко мне. Но все это ничуть не умалило твоей мужской красоты и очарования улыбки, не высветлило небесный цвет глаз, которые по-прежнему очаровывают женщин даже моложе тебя.
Мой любимый… мое сердце…
Ей очень хотелось бы тогда завершить свой рассказ многоточием — их встречей на станции в Саксонии. Разве не так должны заканчиваться истории любви? Но это была жизнь, а в ней редко бывает так, как желаешь.
Рихарда арестовали через несколько минут после их встречи. У него не было разрешения от советской комендатуры на свободное передвижение, а значит, он подлежал немедленному задержанию как подозрительное лицо.
— Не волнуйся только, — шепнул он Лене, размыкая объятие, немного замешкавшись при этом. — Главное, не вмешивайся ни во что. Пусть идет как идет.
Почти о том же он попросил советского врача, молодую женщину, которая неожиданно бросилась через улицу к их небольшой группе, следовавшей к комендатуре в Дрездене.
— Что сделал этот немец? — спросила она взволнованно у солдат. А потом бросила уже Рихарду, не узнающему ее, хватая его за рукава плаща: — Ты помнишь меня, немец? Помнишь?!
У Лены тогда так и похолодело все внутри. На мгновение показалось, что она ошиблась в Рихарде, что он когда-то сделал что-то ужасное, чему свидетелем была эта военврач. И испытала невероятное облегчение и горячий стыд за эти подозрения после, когда женщина заговорила с ней.
Ольга, как она представилась, оказалась одной из трех узниц, которых Рихард когда-то вытащил из нацистских концлагерей. Две русские женщины и одна польская девочка-подросток. Одна из русских была беременна и родила мальчика через несколько месяцев после того, как их тайно перевезли на ферму в Пруссии. Там они и встретили приход советских войск.
— Девочку, Барбару, отправили домой, в Варшаву, — рассказывала военврач, стараясь держаться вровень с ними вплоть до комендатуры. — Я не знаю, выжили ли ее родители. Они прятали еврейских детей на своем хуторе, за это нацисты отправили всю семью в лагерь. А Вера с маленьким Васильком уехала на родину, в Куйбышев. Ну а я попросилась обратно в армию. Мы все остались живы, благодаря этому немцу. И я готова все написать на бумаге, если нужно будет. Может, это поможет ему, как-то смягчит наказание, которое его ждет…
Но Рихард категорически отверг это предложение. Он боялся, что Ольга только навредит себе своими признаниями. И так солдаты смотрели на нее недовольно.
Он попросил тогда Лену:
— Скажи, что я рад, что они все выжили. Это большое счастье для их семей. Надеюсь, что в будущем у них у всех будет все хорошо…
Слова Рихарда сбылись. Они убедились в этом в конце восьмидесятых годов, когда уже можно было навести справки. Впрочем, Барбара Лодзь, та польская девочка, нашла Рихарда на девять лет раньше. Она запомнила его лицо на всю жизнь, как и петлицы его мундира, и рыцарский крест на шее. Найти его в списке летчиков люфтваффе среди награжденных этой высокой наградой рейха не составило большого труда. Барбара стала врачом в память о той русской, что разделила с ней месяцы после лагеря на ферме и вылечила ее больные ноги. Полька работала врачом-акушером в одном из роддомов Варшавы. Как она сама рассказала Лене и Рихарду, с которым пожелала встретиться лично, момент появления Василька сыграл не последнюю роль в ее судьбе. У нее самой уже было к этому моменту трое детей, и она неустанно благодарила Рихарда за спасенную жизнь. Ее отец пережил нацистский плен, а вот мать погибла в концлагере в очередной волне «селекции» через неделю после того, как Рихард забрал Барбару.
И именно Барбара первой нашла в СССР остальных и написала об их судьбе Рихарду, с которым стала поддерживать связь. Военврач Ольга проработала в медицине недолго — стал преподавать на кафедре мединститута в Киеве. Замуж она так и не вышла, посвятив свою жизнь воспитанию осиротевших во время войны племянников. Вера тоже осталась незамужней и вырастила Василия одна. Причем сын ее не знал, что был рожден от немецкого офицера, а потому Вера категорически отказалась от дальнейшего общения с людьми из прошлого. Лена ее понимала, наверное, как никто иной, потому что сама не быстро примирилась со своей совестью, которая нет-нет да колола тоненькой иглой, что ее счастье построено на предательстве родины. Наверное, эта тонкая игла осталась в ней из-за слов Кости, брошенных зло пятьдесят лет назад в домике на Егерштрассе. Он забрал Лену от здания комендатуры, возле которой она ждала хоть каких-то новостей. После проверки документов ее отпустили, настоятельно порекомендовав уйти. Но она осталась сидеть на ступенях крыльца. И видимо, из комендатуры позвонили ее начальству. И наверное, Безгойрода был в добром настроении в тот день, потому что не сам приехал за ней, а разрешил Соболеву самому разобраться со «своей немкой».
Костя был в ярости. Даже губы казались бескровными, настолько белым было его лицо от еле сдерживаемых эмоций. Он силой увел ее прочь от комендатуры. Они оба были хорошо воспитаны, чтобы обсуждать что-то прилюдно, но едва оказались за дверями гостиной в доме на Егерштрассе, Костя дал волю эмоциям. Он кричал на нее так, что дрожали стекла в буфете. Его эмоции пугали до дрожи своим накалом, с которым прежде Лена никогда не встречалась. Его ярость при известии, что она когда-то полюбила немца и стала его женой без росписи, была не такой бурной, как та, с которой он обрушился на нее в этот раз. Но ярость была перемешана со страхом за нее, как поняла Лена спустя некоторое время. Оставив свой чемодан с делом из арбайтсамта в вагоне поезда, она теряла последнюю возможность доказать свою личность без каких-либо сложностей. А обратив на себя внимание патруля при аресте Рихарда, автоматически попадала под новые подозрения Безгойроды, который вряд ли оставил бы это дело просто так.
— Ты же решила уехать! Ты была в вагоне! Какого же черта, Лена?! Какого черта?! — бушевал Соболев, возвышаясь над ней, тихой и какой-то растерянной, а потом и вовсе ушел, хлопнув дверью так, что едва не сорвал с петель.
Лена же так и не проронила ни слова в свое оправдание. Потому что понимала, никакие слова не помогут ему принять и понять ее поступок. Едва увидев Рихарда, она без раздумий отвергла свое возможное будущее без него. Оно просто не существовало теперь, как бы ни плакала внутри тихо душа из-за правоты слов Кости, зло брошенных ей в лицо.