Страница 390 из 400
Оба вздрогнули при звуке этого имени. Не только от того, что это имя было опасно произносить, как имя дьявола, чтобы не призвать зло на свою голову. Рихард дернулся еще оттого, что это прозвище теперь становилось отныне вечной кровавой отметиной на нем.
Первым порывом было желание отказаться от этого прозвища и заодно от своего имени. Но эта женщина могла знать что-то о Лене, поэтому ничего не оставалось, кроме как подтвердить то, что она и так поняла, видимо, узнав его по многочисленным изображениям, некогда популярным в рейхе.
— Это чудо! Настоящее чудо! Бог услышал мои молитвы и проявил милость к бедной девочке, — причитала женщина, не выпуская из пальцев ткань рукава его плаща, словно боялась, что он исчезнет в тумане. — О, вы должны торопиться! Надеюсь, поезд задержат из-за непогоды…
— Вы говорите о Хелене Хертц? — с легким трепетом в голосе спросил Рихард, осторожно подбирая слова, и она быстро закивала в ответ. — О Хелене Хертц из Тюрингии?
— Она же — русская! О Лене! Да-да, о ней! Она рассказала мне все о том, что случилось между вами. И я почти сразу узнала вас! Вам нужно торопиться, господин майор! Лене едет в Берлин! — но уйти ему не дала, вдруг опомнившись и вцепившись в ткань плаща еще сильнее, не давая ему развернуться и уйти от дома. — Постойте! Вы не можете уйти! А как же русские патрули? В последнее время их меньше, но на станции они определенно будут. Быть может, тогда вам лучше остаться здесь, в доме? Может, Паулю лучше сходить одному? Оставайтесь здесь! Так безопаснее!
Нет, покачал он ответ головой. Остаться здесь он никак не желал. Ему нужно было торопиться, как и велела эта женщина. Иначе уедет эта еще неизвестная ему Хелена Хертц, в которой разум все еще отказывал сердцу признать Лену.
— Тогда… тогда Пауль проводит вас на станцию! Его знают русские и почти уже не останавливают его, уважая его как коммуниста и узника…
Женщина вдруг осеклась, как-то сникла при этих словах и впервые за время первой отступила от него, словно не желала касаться его более. И он легко угадал причины, по которым у фрау Гизбрехт было мало причин для симпатии к нему.
Ее сын был коммунистом, а значит, во время рейха был в заключении в исправительном лагере. Рихард старательно не вспоминал об этих местах, что довелось посетить несколько раз, но не думать совсем о них не мог. Это раньше, до тех визитов, он мог обманывать себя, что это были обычные места заключения для преступников. Сейчас лгать самому себе было невозможно — это были места, где целенаправленно уничтожали людей. Теперь Рихард знал это точно, американцы рассказали ему в красках, что осталось скрыто от его взгляда в сорок третьем и что сами они увидели, ступив на территорию лагеря Бухенвальд. Совсем неудивительно, что сын фрау Гизбрехт, почти полностью седой, невероятно худой и чуть прихрамывающий невысокий мужчина, взглянул на него с явной неприязнью и недовольством. Но все же последовал просьбе матери сопроводить незнакомца на станцию, чтобы он не плутал по улицам городка и успел до отправления поезда — оставил свой завтрак на столе и вышел из дома в прохладу летнего утра.
— Только ради тебя и ради Лене, — произнес он, целуя перед уходом взволнованную мать в лоб.
— Подождите минуту, — вдруг замер Рихард, ощущая, как гулко бьется в груди сердце и от волнения ослабли ноги. До того как из дома вышел герр Гизбрехт, следуя просьбе матери, он не осознавал толком реальность происходящего. В голове не укладывались слова пожилой женщины и понимание, что он действительно почти нашел Лену. И вот только в эту секунду он осознал происходящее.
Она жива. Каким-то чудом сумела оправиться от болезни и оказаться здесь, в предместье Дрездена (видимо, спасли ее польские друзья, работавшие на томми). Здесь же встретила конец войны и приход русских. Она жива!
Но фрау Гизбрехт не желала никаких задержек. Она снова схватилась за рукав плаща и дернула Рихарда, тараторя так быстро в волнении, что он едва успевал вникнуть в смысл ее слов.
— Нет времени. Совсем нет времени! Поезд на Берлин уходит уже через пятнадцать минут. Вы так не успеете догнать их. Нужно торопиться! Я пыталась переубедить Лене. Я как чувствовала, что не нужно ей ехать ни в какой Берлин и тем более возвращаться в Советы. Говорила, что у нее есть только мы, что никто не ждет ее там — все погибли. Но она отказалась… Ну, что вы медлите?! Идите же! Пауль, скажи ему!
Но Пауль молчал. В его глазах Рихард без труда прочитал то, что боялся признать — вряд ли кто-то сейчас пожелает знаться с бывшим летчиком, носящим имя фюрера и убивавшим в небе по его приказу. Если уж этот немец, который едва знает его, так яро ненавидит, что говорить о Лене? Но все же нашел в себе силы, чтобы сделать первые шаги по камням мостовой в сторону станции.
По крайней мере, он убедится, что она действительно жива. Ему будет довольно и этого до конца времени, отмеренного ему Господом.
Весь путь до станции Пауль и Рихард почти не разговаривали. От первого исходила такая сильная волна неприязни, что последний тоже решил молчать. Только два раза Пауль заговорил. Едва они отошли от Егерштрассе и скрылись из вида фрау Гизбрехт, как угрюмый немец спросил Рихарда:
— Ты ведь нацист, да?
Вот так. Прямо в лоб. Отчего Рихард сначала даже растерялся, не зная, что ответить на это. Потому что он не разделял убеждения партии и фюрера, по крайней мере, не все убеждения, а после и вовсе отошел от этих идей. Но он был членом партии, как любой офицер рейха. А значит, такой же, как остальные.
— Нацист, — сплюнул Пауль ему под ноги, едва не попав на носок ботинка. — Из-за таких, как ты, я прошел сущий ад в лагере!
Усилием воли Рихард подавил в себе порыв эмоций, которые поврежденный когда-то мозг выдавал моментально. Он помнил, что пришлось ему самому пережить в военном форте, а ведь Гизбрехт был в лагере, да еще гораздо дольше, чем несколько месяцев.
Второй раз Гизбрехт заговорил с ним только при подходе к станции. Он решил не ходить к поезду. Как объяснил Рихарду, не потому что боится попасть под подозрение русским, сопровождая его, а потому, что с Леной на станции был капитан, которому Пауль хорошо знаком.
— Зайдите на станцию с другой стороны. Видите там руины угольного хранилища? Лучше с той стороны. Русские обычно стоят у бывшего здания станции. У хранилища они бывают только при обходе. Убедитесь, что их нет поблизости и просто смешайтесь с толпой. Иначе они вас возьмут, и тогда определенно Сибирь. И не говорите, что не боитесь Сибири, майор. Все боятся Сибири…
— Если бы я боялся Сибири, меня бы здесь не было, — отрезал Рихард, не успев прикусить язык, чтобы не злить Гизбрехта. — Мне нечего терять, господин Гизбрехт.
Тот вдруг помрачнел лицом. В глазах мелькнуло что-то темное, лицо дрогнуло гримасой боли.
— Знаете, как мы называли в лагере тех, кто так говорил? «Мусульмане», живые мертвецы. Когда человеку нечего терять, он смиряется с судьбой и перестает жить. Таких часто отправляли на «селекцию», господин майор. Вам рассказать, что такое «селекция»?
А затем, без какой-либо паузы, Пауль продолжил, когда Рихард помотал головой отрицательно, не в силах сказать что-то в ответ. Потому что знал уже, что скрывалось за этим страшным лагерным термином.
— Человеку всегда нужно искать ради чего жить. Тогда можно перенести все. И вы сейчас лукавите — вам есть ради чего жить. Иначе почему вы здесь?
Рихарду было нечего дать в благодарность этому человеку, кроме наручных часов дяди Ханке, которыми он заменил свои именные наградные часы люфтваффе, отобранные как сувенир американцами. Валюта нового времени, от которой, впрочем, Гизбрехт зло отказался.