Страница 342 из 400
Нельзя поднимать тяжести, тебе же еще рожать.
Так когда-то говорила тетя Оля и мама, оберегая Лену в быту. Про тяжести, про то, что нужно одеваться теплее и не сидеть на холодном. Никто и подумать тогда не мог, что все эти советы были бессильны перед работой немецкого хирурга. И это означало, что ничего из этих советов не страшило Лену больше. И она не сдавалась упрямо, раз за разом возвращаясь в проклятую прачечную, где становилось все больше работы из-за увеличения числа раненых, поступающих с обеих фронтов. Ради карточек, которые все сложнее становилось отоварить из-за острой нехватки продуктов, ради жалования, обесценивавшегося с каждым днем все больше, ради горячего питания, которое было положено сотрудникам госпиталя и часть которого Лена всегда уносила с собой домой.
Ради маленькой Лотты, чьи волосы так сладко пахли, несмотря на то что их мыли теперь реже из-за дефицита мыла. Чью мягкую улыбку Лена так полюбила, ведь от вида неподдельной детской радости и света в глазах на время отступала усталость и желание лечь в ледяную постель и больше не вставать. Чьи крепкие объятия и легкий поцелуй в щеку могли стереть любые невзгоды последних дней. И позабыть о той пустоте внутри, которую оставил когда-то скальпель нацистского доктора и которая никогда уже не заполнится.
Проходили дни за днями, недели за неделями, которые неумолимо по словам радиопередач «Свободной Германии», все чаще и чаще призывающую немцев повернуться против рейха, приближали Красную Армию к Дрездену. Толпы беженцев наводнили предместья, торопясь транзитом в Западную Германию. Всем хотелось попасть в плен союзников, несмотря на ненависть к ним из-за бомбардировок, до сих пор равняющих с землей немецкие города. Перспектива же оказаться под «красными варварами», которую в красках расписывала нацистская пропаганда, доводила людей буквально до состояния истерии. Немцы дрались друг с другом за места в поездах, идущих на Запад, отчаянно, до крови — Лена несколько раз наблюдала равнодушно эти драки на станции по пути на работу. Но ее это ничуть не трогало. Даже не было ни капли злорадства, что теперь немцам приходится бежать из городов, как когда-то случилось с семьей Лены.
Эта истерия порой приводила к ужасным последствиям. Чем ближе подходила к Дрездену Красная Армия, тем чаще стали случаться самоубийства. Мужчины убивали свои семьи, а после сами вещались или стрелялись, полагая это наилучшим выбором. Слухи об этом, правда, расходились медленнее, чем страшные рассказы о том, что происходило на восточных землях, отходивших за другую линию фронта. Последние вызывали в Лене какое-то глухое раздражение всякий раз, когда она их слышала. Она была убеждена, что все эти рассказы о зверских убийствах детей и женщин, которые словно смаковали в деталях диктор министерства пропаганды или статьи газет, были совершенно лживы.
— Красная Армия — не вермахт! Мы не нацисты! — зло твердила она Кристль, когда та начинала плакать от страха после радиорепортажей или разговоров с соседками или беженцами, проходящими по их улице на запад.
— У нас есть что-то, что очень нужно кое-кому сейчас, Лена, — начала осторожно Кристль одним апрельским вечером, когда уже уложили Лотту спать и сидели вдвоем, греясь у железной плиты в кухне. — Меня не раз спрашивали уже, остались ли у нас аптечные запасы, и есть ли среди них…
— Перекись? — устало откликнулась Лена. Она до сих пор удивлялась некоторым немкам, которые, несмотря на неопределенность вокруг, все еще старались поддерживать облик на прежнем уровне. Сама она по-прежнему исправно обесцвечивала волосы из стремления походить на свою фотографию в документах, в которые с помощью вездесущих и почти всемогущих знакомых Ильзе уже давно была вклеена новая фотография Лены во избежание лишних вопросов и возможных сложностей. Уж очень была непохожа по мнению солдат на постах при въезде в Дрезден та русоволосая девочка на фото из Розенбурга на ту девушку с модной прической и накрашенными губами, что каждый день ездила на работу на велосипеде когда-то теперь уже в другой жизни.
— Нет, — покачала головой Кристль. В ее взгляде тенью скрывалось что-то такое, что насторожило Лену. — Меня просят продать цианид в ампулах или снотворное. Приходят совсем не простые люди, Ленхен. Например, бургомистр. Или начальник полиции. Обещают много денег, которые сейчас были бы для нас совсем не лишними.
— Что они хотят? — не поняла сразу Лена, а когда прочитала ответ в выразительном взгляде немки, ужаснулась. — Ты продала им яд?!
— Нет, сказала, что мне нужно проверить остатки после того, как аптеку разбомбили томми. Хотела посоветоваться с тобой. Не могу принять такое решение сама, — честно призналась Кристль. — Это большие деньги. И они очень помогут нам. Не только выжить до прихода русских, но и потом… ведь мы можем предложить русским денег, чтобы нас не трогали… Кроме того, это богопротивное дело, ведь самоубийство — великий грех, а я стану его пособником. Но вдруг это, наоборот, станет их спасением…
— Спасением от чего? И спасением для кого? — заволновалась Лена. — Для их детей? Им нечего бояться, в отличие от их отцов, которых будут судить после войны. Разве ты не хотела бы, чтобы судили того человека, который когда-то арестовал твоего старшего сына? Чтобы он получил заслуженное наказание за то, что отправил его в лагерь?
— Ты настолько веришь, что русские, когда придут сюда, будут справедливы? Они просто будут убивать без суда, как делают это сейчас в Восточной Германии! Потому что уверены, что имеют право! Потому что могут делать это!
В Кристль плескался страх, который и говорил за нее сейчас, Лена понимала это. Иногда, слушая радиопередачи министерства пропаганды или слухи во время работы, было сложно и ей самой удержаться на грани веры в то, что это совершеннейшая неправда. Эти разговоры, переходящие частенько в споры, которые они не раз вели, проводили между ними невидимую границу, демонстрируя без лишних усилий то, что они все же были разными, сведенные вместе извилистой судьбой.
— Решай сама.
Кристль каждый день ходила в церковь и молилась о том, чтобы русских остановили на подходе к Саксонии. А Лена, наоборот, мысленно приближала тот момент, когда наконец-то на мостовые Дрездена ступит нога советского бойца. Главное, чтобы это произошло, чтобы война закончилась долгожданной победой ее народа, о которой она так мечтала. Изредка Лена позволяла себе думать о том будущем, что ждет ее, если обитателям домика на Егерштрассе посчастливиться дожить до этого момента. И оно немного страшило ее, в чем она никогда и ни за что не призналась бы Кристль, дабы ненароком не подстегнуть очередную волну паники.
Как к ней отнесутся? Что о ней, живущей под немецким именем и с немецкими документами, будут думать? Будут ли известны те толки, которые запустил проклятый Ротбауэр в Минске после ее исчезновения? Сможет ли она вернуться домой и как? Что делать с Лоттой? Позволят ли взять девочку с собой в СССР при возвращении, ведь малышка стала ей такой родной? И что станет с Кристль? Вряд ли немка бросит свой домик на Егерштрассе и поедет с ней. А оставить немку одну, почти беспомощную, нельзя… не только из-за обещания, а вообще…
Эти мысли были более безопасными и менее тревожащими, и болезненными, чем другие, которые Лена старательно гнала от себя.
Что стало с тетей Олей? Жив ли Коля? Был ли он уже в освобожденном Минске? Знает ли уже, что мамы и их маленькой Люши больше нет? Сохранилась ли могила на Кальварии? Где похоронена мама, и есть ли у нее могила вообще? Что стало с Соболевыми тогда? Живы ли? Что с Котей?